Что касается до несчастной Елены, то она больше всего потерпѣла отъ мужескаго и женскаго критиковъ "Нашего Времени". Всѣ обвиненія сходятся. Ее называютъ и блѣдной во всѣхъ отношеніяхъ, и бѣлоручкой, и непростительно-дурно воспитанной барышней, и кокеткой, и развратницей. Они непремѣнно хотятъ видѣть въ Еленѣ идеалъ современной русской женщины, который г. Тургеневъ ставитъ яко-бы въ образецъ всѣмъ нашимъ дамамъ. Они говорятъ, что любовь ея нарушаетъ всякія приличія, законы среды, гдѣ она живетъ, забывая, что эта среда смотритъ сквозь пальцы на отношенія Николая Астафьича и Августины Христіановны и, пожалуй, оправдываетъ ихъ.... Не станемъ входить въ споръ съ этими критиками о предметахъ отвлеченной нравственности. Если мы будемъ смотрѣть на художественное произведеніе съ точки извѣстной нравственности, съ точки временной нравственности, то, конечно, ни одно изъ нихъ не выдержитъ критики и каждое разрушится. Отсылаемъ ихъ къ слишкомъ хорошо всѣмъ извѣстному предисловію "Корнелія Непота", о которомъ они забыли, а можетъ быть и не слыхали. Намъ только странно показалось желаніе этихъ критиковъ видѣть, усиленно находить цинизмъ тамъ, гдѣ его нѣтъ, гдѣ его никто не видитъ, гдѣ простое, молодое сердце бьется нравственнымъ трепетомъ, гдѣ льются свѣтлыя слезы. Для циническихъ открытій въ произведеніяхъ человѣческой поэзіи необходима обширная начитанность въ сочиненіяхъ "Маркиза до Сада", "Лакло", "Мирабо", пока еще онъ не сдѣлался членомъ національнаго собранія, сочиненій, мало намъ знакомыхъ, но, повидимому, извѣстныхъ и мужескому и женскому критику "Нашего Времени".
"Первая любовь", небольшая повѣсть, напечатанная въ "Библіотекѣ для Чтенія", не наведетъ критиковъ на тяжелыя думы, на вопросы, болѣзненно подымающіеся въ обществѣ и не дающіе покоя.
Если "Наканунѣ" вызвало столь разнообразные толки и въ обществѣ и въ журнальныхъ статьяхъ, если большая часть мнѣній (пестрота ихъ и невыдержанность ясно свидѣтельствуютъ о нашемъ переходномъ состояніи) была неблагопріятна для автора, если большинство было недовольно г. Тургеневымъ частію за появленіе въ русской повѣсти иностранца, частію и самимъ этимъ болгаромъ, отъ котораго требовали какой-то обширной гражданской дѣятельности и могущественныхъ подвиговъ, то "Первая любовь" должна была удовлетворить всѣхъ. Мы сказали уже, что многіе смотрятъ на нее, какъ на искупительное дѣло автора, какъ на покаятельный фактъ его литературной дѣятельности. Читатель знакомъ съ нашимъ взглядомъ на "Наканунѣ" и ему очевидно, что мы не можемъ раздѣлять подобнаго мнѣнія, доказывающаго только поверхностное отношеніе къ литературнымъ явленіямъ, легкое пониманіе ихъ. Идея "Наканунѣ", невольно носившаяся передъ авторомъ въ то время, какъ онъ создавалъ эту повѣсть, глубина вопросовъ, имѣющихъ такое живое примѣненіе къ нашему общественному положенію, лица, дѣйствующія въ повѣсти, вырванныя съ таимъ художественнымъ тактомъ изъ водоворота русской жизни я поставленные въ такое естественное отношеніе къ болгару, все это невольно должно было возбуждать разговоръ и подымать критическую дѣятельность. "Наканунѣ" вызвало уже нѣсколько критическихъ статей, противоположныхъ по направленію и по взгляду критиковъ; вѣроятно критическая дѣятельность не остановится на этомъ и будетъ разработывать эту повѣсть, представавшую намъ и новые типы и новую ступень въ развитіи г. Тургенева по отношенію къ общественнымъ явленіямъ. Ясно, что это живое участіе публики къ повѣсти зависитъ не столько отъ признаннаго таланта г. Тургенева, сколько отъ содержанія ея. "Первая любовь", не касаясь тяжелыхъ и сразу не дающихся общественныхъ вопросовъ, проникнутая вся глубокою поэзіею любви, изображать которую такой удивительный мастеръ г. Тургеневъ, не вызвала еще ни одной критической статьи, хотя, конечно, всѣ прочли ее съ глубокимъ наслажденіемъ. Начавъ читать эти страницы, нельзя оторваться отъ нихъ до конца. Поэзія чувства разлита въ нихъ щедрою рукою. Живыя лица повѣсти всѣ охвачены потокомъ любви, окружены волшебнымъ свѣтомъ, въ которомъ всякій предметъ получаетъ яркіе цвѣты. Въ этой повѣсти такъ много прочувствованнаго и прочувствованнаго не даромъ, а съ глубокимъ поэтическимъ пониманіемъ, что она невольно захватываетъ за живое всякаго читателя, у котораго въ молодости шевелилось въ сердцѣ что-либо похожее на чувство, описанное въ повѣсти. Тайною прелестью дѣйствительныхъ воспоминаній первой любви, молодымъ восторгомъ и молодою скорбью вѣетъ отъ этихъ горячихъ, страстныхъ страницъ. Старые, умершіе образы, подъ вліяніемъ этой поэзіи возникаютъ въ сердцѣ, какъ подъ вліяніемъ перваго весенняго вѣтра просятся въ душу забытые сны. Какъ наслажденіе сѣверною весною невольно оставляетъ въ душѣ легкую скорбь, какое-то сожалѣніе, особенно если годы говорятъ о невозвратимыхъ потеряхъ, такъ и эти весеннія воспоминанія невольно навѣваютъ тайную грусть о прошедшемъ.
Быть можетъ, въ мысли намъ приходитъ,
Средь поэтическаго сна,
Иная, старая весна,
И въ треногъ сердце намъ приводить
Мечтой о дальней сторонѣ,
О чудной ночи, о лунѣ....
Вся повѣсть разсказывается, какъ воспоминаніе о первой любви отъ лица холостяка Владиміра Петровича, о которомъ мы знаемъ только, что онъ "человѣкъ лѣтъ сорока, черноволосый съ просѣдью". Дѣйствіе происходитъ весною, на дачѣ подъ Москвою, когда этому Владиміру Петровичу исполнилось только восемнадцать лѣтъ и онъ готовится къ вступительному экзамену въ университетъ, подъ вліяніемъ весны, лѣниво изучая знаменитый учебникъ Кайданова и повторяя наизусть любимые, заученные на память стихи, въ то время какъ молодая жизнь сказывается неопредѣленными, сладкими желаніями. "Кровь бродила во мнѣ, и сердце выло -- тамъ сладко и смѣшно; я все ждалъ, робѣлъ чего-то и всему дивился, и весь былъ на готовѣ; фантазія играла и носилась быстро вокругъ однихъ и тѣхъ же представленій, какъ на зарѣ стрижи вокругъ колокольни; я задумывался, грустилъ и даже плакалъ; но и сквозь слезы и сквозь грусть, навѣянную то пѣвучимъ стихомъ, то красотою вечера, проступало, какъ весенняя травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни." Этой молодой жизни, съ ея безпредметными восторгами и желаніями, недоставало человѣческаго чувства -- любви, не замедлившей явиться. "Во всемъ, что я думалъ, во всемъ, что я ощущалъ, таилось полусознанное, стыдливое предчувствіе чего-то новаго, несказанно-сладкаго, женскаго...." Эта ожидаемая женщина является шестнадцати лѣтнему юношѣ въ лицѣ оригинальной княжны Зинаиды Засѣкиной, одной изъ тѣхъ поэтическихъ женщинъ, создавать которыя такой мастеръ г. Тургеневъ, сосѣдкѣ по дачѣ. Ея характеръ обрисовывается съ удивительной граціей и изяществомъ въ небольшихъ сценахъ повѣсти, имѣвшихъ такое вліяніе на юношу. она, вся какъ живой образъ стоитъ передъ нами съ своею красивою внѣшностію, съ игривою прелестью кокетства, даваемаго молодостью и красотою, съ своей невысказываемой, но очевидною страстью, о которой не догадывается только бѣдный юноша и съ своимъ поэтическимъ образомъ выраженія. Отъ всей фигуры ея вѣетъ чувствомъ и полнотою жизни. Не Даромъ у ней было столько разнообразныхъ поклонниковъ, которыми она могла распоряжаться самовластно, какъ царица. Она была пятью годами старше студента. Избалованная общимъ обожаніемъ, она должна была смотрѣть на шестнадцатилѣтняго юношу, какъ на дитя. Но въ юношѣ между тѣмъ созрѣло настоящее человѣческое чувство любви и эту любовь молодая дѣвушка должна была естественно щадить. Она сама постепенно дѣлается жертвою могучей страсти къ отцу студента, отдаваясь ей безотвѣтно, забывая всѣхъ своихъ поклонниковъ, забывая то, что она являлась всегда побѣдоносною между ними. Эта борьба въ ея душѣ и въ ея жизни между чувствомъ сожалѣнія, пощады къ бѣдному юношѣ, которое не дозволяетъ ей высказаться и своею собственною страстію, ее подавляющею, составляетъ одну изъ тайныхъ, сразу незамѣтныхъ красотъ разсказа.