Но главная прелесть его состоитъ въ передачѣ симптомовъ страсти въ молодомъ сердцѣ, въ первомъ волненіи и первомъ трепетѣ его и первомъ горѣ ревниваго чувства; Мы могли бы назвать этотъ разсказъ о любви глубокимъ психологическимъ этюдомъ, еслибъ въ немъ не заключалось такъ много дѣйствительно перечувствованнаго, прожитаго сердцемъ. Невольно въ головѣ читателя возникаетъ мысль, что эта любовь есть сердечная повѣсть молодости разскащика, созданная не авторскою фантазіею, а дѣйствительною жизнію. Свѣтлое сожалѣніе объ этой безвозвратно исчезнувшей молодости мы встрѣчаемъ на многихъ страницахъ повѣсти: "О, кроткія чувства, мягкіе звуки , доброта и утиханіе тронутой души, тающая радость первыхъ умиленій любви,-- гдѣ вы, гдѣ' вы?" Первое сознаніе юноши, что онъ полюбилъ, что слово найдено, котораго такъ жадно добивалась душа въ тотъ вечеръ, когда онъ усталый послѣ впечатлѣній дня возвращается въ свою студентскую комнату, передано удивительно просто п естественно: "Я присѣлъ на стулъ и долго сидѣлъ какъ очарованный. То, что я ощущалъ, было такъ ново и такъ сладко... Я сидѣлъ, чуть-чуть озираясь и не шевелясь, медленно дышалъ и только по временамъ то молча смѣялся, вспоминая, то внутренно холодѣлъ при мысли, что я влюбленъ, что вотъ она, вотъ эта любовь. Лицо Зинаиды тихо плыло передо мной во мракѣ -- плыло и не проплывало; губы ея все также загадочно улыбались, глаза глядѣли на меня съ боку, вопросительно, задумчиво и нѣжно.... какъ въ то мгновеніе, когда я разстался съ ней. Наконецъ я всталъ, на циновкахъ подошелъ къ своей постели и осторожно, не раздѣваясь, положилъ голову на подушку, какъ бы страшась рѣзкимъ движеніемъ потревожить то, чѣмъ я былъ переполненъ ".... Ночная гроза и трепетныя молній, поминутно вспыхивавшія, какъ нарочно соотвѣтствуютъ этимъ нѣмымъ и тайнымъ порывамъ зараждающагося чувства. Эго чувство не постепенно растетъ и развивается; оно разомъ, съ перваго дня, овладѣваетъ всѣмъ существомъ молодаго человѣка; ему ничто и на умъ нейдетъ кромѣ одной постоянной, напряженной думы о ней и только въ присутствіи ея дѣлается ему легче. Зинаида окружена поклонниками; они совсѣхъ сторонъ льнутъ къ ней, ищутъ ея взгляда, ласки. Всѣ они гораздо старше бѣднаго юноши и знаютъ чего хотятъ и добиваются въ этой страсти, а юношѣ остается только сознавать свое ничтожество, изнывать цѣлые дни, ревновать. Она кокетничаетъ со всѣми, потѣшается надъ всѣми и, долго остается свободною, гордою п сіяющею, пока въ ней самой не заговорило сильное чувство, сломившее ея независимую волю. Съ какою мукою, хотя и послѣ всѣхъ, молодой человѣкъ впервые узнаетъ, что Зинаида полюбила. Но кого? отвѣтъ на этотъ вопросъ, хотя онъ ничего не прибавитъ къ ревнивой мукѣ, составляетъ новую тревогу для юноши. На какіе подвиги, на какія пожертвованія готовъ онъ рѣшится, чтобъ только завоевать это сердце, непреклонное и гордое, пока не овладѣла имъ страсть. Эти порывы выражаются ребячествомъ, но приковываютъ участіе. Съ высокой стѣны оранжереи, съ двухсаженной высоты, онъ летитъ въ поле на шутливый вызовъ Зинаиды и больно ушибается, но возбуждаетъ скорбное чувство въ прихотливой красавицѣ. "Милый мой мальчикъ, говорила она, наклоняясь надо мною -- и въ голосѣ ея звучала встревоженная нѣжность, "какъ могъ ты это сдѣлать, какъ могъ ты послушаться.... вѣдь я люблю тебя.... встань...." Ея грудь дышала возлѣ моей, ея руки прикасались моей головы и вдругъ -- что сталось со мной тогда! ея мягкія, свѣжія губы начали покрывать все мое лицо поцѣлуями.... онѣ коснулись моихъ губъ.... "Боль отъ ушиба прошла быстро и замѣнилась сладостнымъ ощущеніемъ любви, надеждою раздѣленнаго чувства; ревность и муки сомнѣнія забыты (юношѣ такъ немного нужно, чтобъ вновь увѣровать и успокоиться). Чувство блаженства, которое я испыталъ тогда, уже не повторилось въ моей жизни. Оно стояло сладкой болью во всѣхъ моихъ членахъ и разрѣшилось наконецъ восторженными прыжками и восклицаніями. Точно, я былъ еще ребенокъ." Но въ молодости одно чувство такъ быстро смѣняется другимъ, такъ круты переходы, такъ быстро стучитъ сердце. Ревнивая тоска вновь изгоняетъ ощущеніе минутнаго блаженства и подъ вліяніемъ злыхъ намековъ, подъ вліяніемъ современнаго романтизма (дѣйствіе происходитъ въ тридцатыхъ годахъ), онъ воображаетъ себя пушкинскимъ Алеко, мстителемъ за измѣну и отправляется ночью караулить чужое счастіе, въ садъ съ англійскимъ ножикомъ вмѣсто кинжала. Эти ночныя ощущенія ревниваго юноши, а кому не случалось переживать подобное, этотъ школьникъ-Отелло и потомъ быстрый переходъ къ испугу, когда юноша въ счастливомъ соперникѣ узнаетъ отца своего, разсказаны удивительно вѣрно. "Я такъ скорчился и съежился, что, кажется, сравнялся съ самою землею. Ревнивый, готовый на убійство Отелло, внезапно превратился въ школьника." На другой день онъ какъ дитя играетъ и бѣгаетъ въ саду съ двѣнадцатилѣтнимъ кадетомъ, братомъ Зинаиды. Но, ноющая грусть грызетъ его сердце, теперь уже нѣтъ сомнѣній; тоска ревности превратилась въ безвыходное, но сознательное страданіе, которое ничѣмъ не поправишь, которое неотразима стоитъ въ сердцѣ и напоминаетъ вѣчно о себѣ; слезы льются неудержимо. Прежде, покуда тайна была неясна, вока не была она открыта вполнѣ, дѣтское легкомысліе помогало. "Я не хотѣлъ знать, любятъ ли и не хотѣлъ сознаться самому себѣ, что меня не любятъ; отца я избѣгалъ -- но Зинаиду взбѣгать я не могъ.... Меня жгло какъ огнемъ въ ея присутствіи.... но къ чему мнѣ было знать, что это былъ за огонь, на которомъ я горѣлъ и таялъ -- благо мнѣ было сладко таять и горѣть. Я отдавался всѣмъ своимъ впечатлѣніямъ, и самъ съ собой лукавилъ, отворачивался отъ, и закрывалъ глаза передъ тѣмъ, что предчувствовали впереди. Это томленіе вѣроятно долго бы не продолжилось; громовой ударъ разомъ все прекратилъ и перебросилъ меня въ новую колею. "Когда всѣ сомнѣнія исчезли, когда нельзя уже было съ эпикуреизмомъ юности обманывать себя, когда печальная истина стояла съ неотразимою болью въ сердцѣ, "это внезапно откровеніе раздавило меня.... Все была кончено. Всѣ цвѣты мои были вырваны разомъ и лежали вокругъ меня, разбросанные и истоптанные." Въ сладость прощальнаго поцѣлуя подмѣшано было много горечи погибнувшаго чувства.

Не въ одномъ этомъ влюбленомъ юношѣ и въ измѣненіяхъ его молодаго чувства принимаетъ живое участіе читатель: еще больше возбуждаетъ его виновница этой любви, молодая дѣвушка, которая проносится въ повѣсти какъ поэтическая греза съ самаго перваго оригинальнаго ея появленія. "Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ меня -- на полянѣ, между кустами зеленой малины, стояла высокая, стройная дѣвушка, въ полосатомъ, розовомъ платьѣ и съ бѣлымъ платочкомъ на головѣ; вокругъ нея тѣснились четыре молодыхъ человѣка и она поочередно хлопала ихъ по лбу тѣми небольшими сѣрыми цвѣтками, которыхъ имени а не знаю, но которые хорошо знакомы дѣтямъ: эти цвѣтки образуютъ небольшіе мѣшечки и разрываются съ трескомъ, когда хлопнешь по по чему нибудь твердому. Молодые люда тать охотно подставляли свои лбы -- а въ движеніяхъ дѣвушки (я ее видѣлъ съ боку) было что-то такое очаровательное, повелительное, ласкающее, насмѣшливое и милое, что я чуть не вскрикнулъ отъ удивленія и удовольствія, и, кажется, тугъ же бы отдалъ все на свѣтѣ, чтобы только и меня эти прелестные мальчики хлопнула но лбу." Съ этой дѣвушкой молодому человѣку пришлась часто встрѣчаться въ саду и познакомиться. Въ повѣсти насъ поражаетъ ея внѣшнее появленіе, всегда оригинальное и полное своенравной граціи; о томъ же, какъ зараждается въ ней страсть къ отцу молодаго человѣка; что происходитъ въ ея сердцѣ, когда эта страсть порабощаетъ и губитъ ее, мы можемъ догадываться только по внѣшнимъ признакамъ. Разсказъ идетъ отъ лица молодаго человѣка, а онъ былъ юношески недогадливъ и вѣрилъ въ свое чувство. Но эта самая таинственность чувства бросаетъ на нее прелесть тайны. Живая, подвижная, внѣшняя, но вмѣстѣ съ тѣмъ и страстная натура ея сказывается въ ней во всемъ. Свѣтлая и вмѣстѣ лукавая улыбка не сходитъ съ ея губъ, пока ее совсѣмъ не прогнала могучая страсть. Мужчины, постоянные ея поклонники, постоянно окружающіе ея, очерчены въ немногихъ словахъ какъ живые люди: польскій графъ Малевскій, хитрый, фальшивый, мастеръ писать анонимныя письма, сорокалѣтній докторъ Лушинъ, скептикъ и насмѣшникъ, романтическій поэтъ Майдановъ, написавшій дикую поэму "Убійца", которую намѣревался издать въ черной оберткѣ, съ заглавными буквами кроваваго цвѣта, отставной капитанъ Нирмацкій, безобразный и влюбленный до того, что княжна, играя въ фанты и представляя собою статую, беретъ его за пьедесталъ, молодой гусаръ Бѣловзоровъ, съ зрачками на выкатѣ, съ нѣмою до глупости любовью, предлагающій сто рублей, чтобъ ему уступили право поцѣловать ручку княжны въ фантахъ и потомъ, когда тайна ея сдѣлалась извѣстною, пропадающій безъ вѣсти на Кавказѣ. Она своенравно и кокетливо тѣшится ихъ страстью; употребляетъ ихъ на посылки, требуетъ услугъ, и они только и хлопочутъ о томъ, какъ бы услужить ей. Вся эта разнообразная свита всегда окружаетъ княжну, заискиваетъ ея слова, ея взгляда, играетъ съ нею въ фанты. Въ этой безпорядочной, страстной атмосферѣ, окружающей прекрасную дѣвушку, тѣшущуюся всѣмъ, что ни попадется ей подъ руку, страсть бѣднаго юноши горитъ сильнѣе и сильнѣе. Она играла имъ какъ кошка мышью. "Въ одномъ штрафѣ (въ фантахъ) мнѣ довелось сидѣть съ ней рядомъ, накрывшись однимъ и тѣмъ же шелковымъ платкомъ; я долженъ былъ сказать ей свой секретъ. Помню я, какъ наши обѣ головы вдругъ очутились въ душной, полупрозрачной, пахучей мглѣ, какъ въ этой мглѣ близко и мягко свѣтились ея глаза и горячо дышали раскрытыя губы, и зубы виднѣлись, и концы ея волосъ меня щекотали и жгли. Я молчалъ. Она улыбалась таинственно и лукаво и наконецъ шепнула мнѣ: ну, что же? а я только краснѣлъ и смѣялся и отворачивался, о едва переводилъ духъ". Подъ этими чарами, когда піестнадцатилѣтнее сердце само еще не знаетъ, чего хочетъ оно, легко и роскошно развертывается мучительно-сладкое чувство первой любви. Женщина стоятъ выше молодого человѣка; она только тѣшится его любовью, дурачитъ, балуетъ и мучитъ его, когда онъ изнываетъ, когда у него все изъ рукъ валится отъ напряженной думы о ней, когда непреодолимая сила влечетъ его къ ней, когда онъ всякій разъ съ невольной дрожью счастія, переступаетъ порогъ ея комнаты. Какое ей дѣло было до ребенка, до этого шестнадцати лѣтняго мечтателя съ его робкою, неполною любовью, когда люди гораздо старше его раболѣпно лежали у ея ногъ. "Всѣ мужчины, посѣщавшіе ея домъ, были отъ нея безъ ума -- и она ихъ всѣхъ держала на привязи -- у своихъ ногъ. Ее забавляло возбуждать въ нихъ то надежды, то опасенія, вертѣть имя по своей прихоти (это она называла; стукать людей другъ о друга) -- и они не думали сопротивляться и охотно покорялись ей. Во всемъ ея существѣ, живучемъ и красивомъ, была какая? то особенно обаятельная смѣсь хитрости и безпечности, искусственности и простоты, тишины и рѣзвости; надо всѣмъ, что она дѣлала, говорила, надъ каждымъ ея движеніемъ носилась тонкая, легкая прелесть, во всемъ сказывалась своеобразная, Играющая сила. И лицо ея безпрестанно мѣнялось, играло тоже: оно выражало почти въ одно и тоже время -- насмѣшливость, задумчивость и страстность. Разнообразнѣйшія чувства, легкія, быстрыя, какъ тѣни облаковъ въ солнечный вѣтренный день, перебѣгали то и дѣло по ея глазамъ и губамъ. "Это не поверхностная и холодная натура; еще не пришла ея очередь. Всѣ окружающіе ее мужчины стоятъ ниже ея. Я такихъ любить де могу, на которыхъ мнѣ приходится глядѣть сверху внизъ. Мнѣ надобно такого, который самъ бы меня сломилъ... Да я на такого не наткнусь, Богъ милостивъ! Не попадусь никому въ лапы, ни, ни!" И она попалась въ лапы и сломилась ея гордая натура. Такъ почти всегда оканчиваютъ подобныя женщины....

За развитіемъ ея страсти мы можемъ слѣдить только но внѣшнимъ признакамъ, по тому, что успѣетъ замѣтить молодой человѣкъ, по ея собственнымъ словамъ и по нѣкоторымъ отрывочнымъ сценамъ. Мы видимъ какъ она блѣднѣетъ и скрываетъ страданіе, мы подмѣчаемъ глухую и упорную борьбу въ ней, естественную въ такой гордой натурѣ, какою была она. Очевидная перемѣна произошла въ ней. Она стала гулять одна и ходила долго, запиралась въ своей комнатѣ. Когда ей замѣчаетъ Лушинъ, что вся ея натура высказывается въ двухъ словахъ: капризъ и независимость, опа отвѣчаетъ съ нервическимъ смѣхомъ: "опоздали почтой, любезный докторъ. Наблюдаете плохо: отстаете. -- Надѣньте очки. -- Не до капризовъ мнѣ теперь*, васъ дурачить, себя дурачить.... куда какъ весело! а что до независимости..." Вся поэтическая натура ея высказывается въ этомъ прекрасномъ разсказѣ, который она импровизируетъ вслѣдствіе условій игры въ фанты:

"Вотъ послушайте, начала она наконецъ, что я выдумала. Представьте себѣ великолѣпный чертогъ, лѣтнюю ночь и удивительный балъ. Балъ этотъ даетъ молодая королева. Вездѣ золото, мраморъ, хрусталь, шелкъ, огни, алмазы, цвѣты, куренья, всѣ прихоти роскоши.... Гостей множество, всѣ они молоды, прекрасны, храбры, всѣ безъ памяти влюблены въ королеву.... она высока и стройна ; у ней маленькая золотая діадема на черныхъ волосахъ.... Всѣ толпятся вокругъ нея, всѣ расточаютъ передъ пей самыя льстивыя рѣчи.... Королева слушаетъ эти рѣчи, слушаетъ музыку, но не глядитъ ни на кого изъ гостей. Шесть оконъ раскрыты сверху до низу, отъ потолка до полу ; а за ними темное небо, съ большими звѣздами, да темный садъ съ большими деревьями. Королева глядитъ въ садъ. Тамъ -- около деревьевъ, фонтанъ : онъ бѣлѣетъ во мракѣ -- длинный, длинный какъ привидѣніе. Королева слышитъ сквозь говоръ и музыку тихій плескъ воды. Она смотритъ и думаетъ: вы всѣ, господа, благородны, умны, богаты, вы окружили меня, вы дорожите каждымъ моимъ словомъ, вы всѣ готовы умереть у моихъ ногъ, я владѣю вами.... а тамъ, возлѣ фонтана, возлѣ этой плещущей воды, стоитъ и ждетъ меня тотъ, кого я люблю, кто мною владѣетъ. На немъ нѣтъ ни богатаго платья, ни драгоцѣнныхъ камней, никто его не знаетъ, но онъ ждетъ меня и увѣренъ, что я приду, и я приду, и нѣтъ такой власти, которая бы остановила меня, когда я захочу пойдти къ нему и остаться съ нимъ, и потеряться съ нимъ тамъ, въ темнотѣ сада, подъ шорохъ деревьевъ, подъ плескъ фонтана...."

Всѣ слушающіе дорого бы дали, чтобъ быть этимъ счастливцемъ у фонтана. Страсть ея по немногу открывается. Увлеченная ея водоворотомъ, она уже не думаетъ скрываться, бороться. Эта страсть является контрастомъ робкой любви юноши; онъ только тутъ понимаетъ какого свойства бываетъ страсть, какъ быстро она изъ гордой и независимой дѣвушки, привыкшей играть людьми, дѣлаетъ безотвѣтную жертву, покорно склоняющуюся передъ своимъ властителемъ. "Да, думалъ я, вотъ эго -- любовь, это -- страсть, это -- преданность, и вспоминались мнѣ слова Лушина: жертвовать собою сладко для иныхъ". Она сдѣлалась покорною до забвенія самой себя; на ея печальномъ, серьезномъ лицѣ, съ котораго прежде не сходила своенравная улыбка явился "непередаемый отпечатокъ преданности, грусти, любви и какого-то отчаянія..." Послѣдняя небольшая сцена въ глухомъ переулкѣ Москвы, въ небольшомъ деревянномъ домикѣ, у раскрытаго окна котораго стоитъ отецъ молодаго человѣка и разговариваетъ съ Зинаидою, показываетъ вполнѣ до чего могла она покориться.... Онъ ее уговариваетъ въ чемъ-то ; она улыбалась покорно и упрямо. "Зинаида выпрямилась и протянула руку.... вдругъ въ глазахъ моихъ совершилось невѣроятное дѣло: отецъ внезапно поднялъ хлыстъ, которымъ сбивалъ пыль съ полы своего сюртука -- и послышался рѣзкій ударъ по этой обнаженной до локтя рукѣ. Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть, а Зинаида вздрогнула, молча посмотрѣла на моего отца и медленно поднеся свою руку къ губамъ, поцѣловала заалѣвшійся на ней рубецъ. Отецъ швырнулъ въ сторону хлыстъ и, торопливо взбѣжавъ на ступеньки крылечка, ворвался въ домъ... Зинаида обернулась -- и протянувъ руки, закинувъ голову, тоже отошла отъ окна...." Тяжелымъ гнетомъ ложится эта сцена на душу юноши. Что передъ этою дѣйствительною страстью его мечтательная, робкая, дѣтская любовь! "Вотъ это любовь, говорилъ я себѣ снова, сидя ночью передъ своимъ письменнымъ столомъ, на которомъ уже начали появляться тетради и книги, "это страсть!... Какъ кажется не возмутиться, какъ снести ударъ отъ какой бы то ни было... отъ самой милой руки! А видно можно, если любишь... А я-то... я-то воображалъ...."

Но эта скорбь молодаго сердца, эта подавленная, обманутая любовь, это страданіе, разрѣшается въ молодости въ свѣтлое чувство; они принимаютъ образъ отраднаго воспоминанія... что такое любовь въ молодомъ сердце?

........юнымъ, дѣвственнымъ сердцамъ

Ея порывы благотворны

Какъ бури вешнія лугамъ.

И это сознаніе могучихъ силъ молодости, заключающей въ себѣ возможность будущаго развитія, ея эгоизма, быстрой смѣны впечатлѣній, выражается въ прекрасномъ диѳирамбѣ ея которымъ заключается вся исполненная свѣжей поэзіи, повѣсть;