Историческій фатализмъ привелъ и Ломоносова къ тому же ученію въ европейскихъ школахъ, которое сдѣлалось неизбѣжнымъ для всѣхъ русскихъ, но онъ, какъ мы говорили уже, безъ раздумья подчинился своему призванію, указанному ему реформой. Онъ вѣрилъ и въ науку и въ свои силы и особенное отношеніе его къ наукѣ заключается въ томъ, что онъ искалъ ея непосредственнаго примѣненіи къ жизни, обходилъ науку безполезную и брался за ту, которая можетъ принести пользу его народу. Но, согласно общему характеру нашей науки, и его труды были случайны, условливались всегда внѣшними обстоятельствами и не оставили прочныхъ слѣдовъ въ нашей дальнѣйшей научной дѣятельности. Пусть будетъ правда, что Ломоносовъ въ Физикѣ, химіи и минералогіи опередилъ европейскія теоріи нѣсколькими десятилѣтіями, но эти открытія остались безъ вліянія и безъ значенія. Ими не воспользовались ни европейскіе ученые, которымъ не было надобности отрываться отъ дѣла, чтобъ изучать смѣлыя предположенія ученаго, принадлежащаго къ народу, никогда не принимавшему участія въ умственной жизни Европы; они не послушались даже голоса Эйлера; они вѣрили въ себя и въ свою науку и дѣйствительно дошли очень скоро до тѣхъ же результатовъ, которые предполагалъ и Ломоносовъ, даже опередили его. Русскимъ ученымъ и профессорамъ химіи, физики и минералогіи также некогда было изучать Ломоносова; у нихъ было свое дѣло -- догонять европейскую науку, шедшую не случайно, не скачками, а неизбѣжнымъ историческимъ ходомъ развитія, медленно, но вѣрно; имъ нужно было учиться въ Европѣ, а не у Ломоносова. Это былъ единственно-возможный способъ пріобрѣтенія свѣдѣній и при томъ -- необходимый. Случайному обстоятельству недавняго юбилея мы обязаны позднимъ признаніемъ научныхъ заслугъ Ломоносова, но справедливость и обстоятельства дѣла приводятъ насъ къ тому въ высшей степени печальному и крайне-обидному заключенію, что научные труды Ломоносова не имѣли и не могли имѣть никакого историческаго значенія. Его геніальные выводы были блестящею страницею въ наукѣ, но страницею вырванною изъ цѣлаго сочиненія и ни при его жизни, ни черезъ сто лѣтъ послѣ его смерти -- никто не можетъ указать гдѣ надлежащее мѣсто этой блестящей страницы.
Въ этомъ фактѣ, по нашему мнѣнію, заключается грустная судьба нашей науки, о которой нельзя говорить безъ тяжелаго и скорбнаго чувства. Заимствованная изъ Европы со временъ Петра В., она не имѣетъ прямыхъ связей съ нашею историческою жизнію; она никогда не была у насъ національнымъ дѣломъ, какъ это часто случалось въ Европѣ, гдѣ цѣлыя страны и цѣлыя эпохи увлечены были умственнымъ движеніемъ. До сихъ поръ, кругомъ насъ мы видимъ въ ней мало потребности и сознанія ея пользы; до сихъ поръ нашему обществу понятна только одна ея сторона -- утилитарная. Идеи науки не разработываются у насъ національнымъ образомъ. Мы твердимъ зады Европы, идемъ за хвостомъ ея. А она, эта европейская наука, не имѣетъ надобности ждать нашихъ трудовъ, ей нѣтъ дѣла до нашихъ ученыхъ и ихъ сочиненій, если они разработываютъ одинаковое съ нею содержаніе и не берутся за какую либо область, еще неизвѣстную ей, или болѣе доступную русскимъ, по ихъ географическимъ и историческимъ отношеніямъ. Вѣковыми усиліями, трудомъ поколѣній и безчисленныхъ личностей, самыми разнообразными развѣтвленіями въ духовной жизни народа и безконечными примѣненіями на практикѣ, эта европейская наука сдѣлалась національнымъ дѣломъ въ своей родинѣ и все общество принимаетъ въ ней участіе. Неудержимымъ ходомъ идетъ она впередъ и намъ, конечно, не догнать ее. Усиленные труды наши въ погонѣ за нею невольно напоминаютъ тѣ миѳическія личности, которыя религіозная фантазія древнихъ заставляла дѣлать въ загробномъ мірѣ -- безплодное, но тяжелое дѣло. И дѣйствительно, на долю русскаго ученаго въ этой постоянной погонѣ за европейскою наукою падаетъ слишкомъ много, не говоря уже о томъ грустномъ сознаніи, что трудъ его будетъ въ очень рѣдкихъ случаяхъ оригиналенъ. Типомъ русскаго ученаго въ свое время былъ и Ломоносовъ. Онъ долженъ былъ браться за многое, а труды его проходятъ незамѣченными и долго не удостоиваются оцѣнки. Его судьбу въ этомъ отношеніи, кажется намъ, раздѣлятъ и тѣ представители наукъ, въ разработкѣ которыхъ Европа такъ далеко ушла впередъ. Русскимъ потомствомъ они забудутся, если только въ жизни но останется практическихъ примѣненій ихъ дѣла, потому что и этому потомству придется догонять Европу, забывая тѣхъ, которые шли по той же дорогѣ. Оно вспомнитъ своихъ поэтовъ, историковъ, ученыхъ, которые разработывали родное содержаніе и забудетъ своихъ физиковъ, химиковъ, математиковъ, какъ сами они забыли русскаго ученаго Ломоносова.
Въ виду такого отношенія нашей науки къ европейской и къ нашему обществу, часто встрѣчаются голоса о возможности своей, національной науки, русской пауки, голоса, у которыхъ нельзя отнять патріотическаго значенія. Говорятъ о русскомъ воззрѣніи, о русской мысли, требуютъ оригинальности трудовъ. Требованія понятныя, по едва ли выполнимыя. Всѣ аутодидактическія попытки въ этомъ родѣ, которыхъ не мало можетъ представить русская литература, вызываютъ только невольную улыбку сожалѣнія и въ своемъ дальнѣйшемъ развитіи доходятъ до смѣшнаго, напоминая собою знаменитаго Гоголевскаго мыслителя Кифу Мокіевича. Обширная страна наша, въ разныхъ слояхъ общества, представляетъ не мало такихъ оригинальныхъ, аутодидактическихъ личностей, часто имѣющихъ даже притязаніе на рѣшительный приговоръ. Между ними нѣтъ ничего общаго; всякій изъ нихъ идетъ своимъ путемъ и до всего доходитъ собственнымъ умомъ своимъ, а потому понятію, какая существуетъ между ними разноголосица. Явленіе такихъ оригинальныхъ мыслителей объясняется очень просто: слабостію нашего школьнаго образованія и неимѣніемъ никакихъ историческихъ преданій въ нашей школѣ, за исключеніемъ школъ духовныхъ прежняго времени, которыя оставляли продолжительный слѣдъ въ жизни. До сихъ поръ мы такъ мало связаны съ нашею школою, что выходя въ жизнь, не уносимъ изъ нея никакихъ живыхъ и благодарныхъ воспоминаній, потому что русская жизнь заявляетъ требованія противоположныя школѣ. Но кто виноватъ въ этомъ разладѣ?
При неизбѣжномъ подчиненіи нашей науки -- наукѣ европейской, вслѣдствіе историческаго переворота, произведеннаго Петромъ В., все существенное значеніе ея, по нашему мнѣнію, сказывается только въ непосредственномъ примѣненіи ея къ родной жизни. Практическое направленіе науки завѣщано было и самимъ преобразователемъ. У насъ нѣтъ тѣхъ благопріятныхъ отношеніи, въ которыя поставлена духовная жизнь на западѣ, гдѣ и отвлеченная отъ жизни, кабинетная наука приноситъ пользу жизни. У насъ, чѣмъ отвлеченнѣе наука отъ жизни, тѣмъ она безплоднѣе и долго придется намъ ждать своихъ Платоновъ и Невтоновъ, которыхъ съ патріотическимъ чувствомъ вызывалъ въ стихахъ своихъ Ломоносовъ, Для этой роскоши цивилизаціи нѣтъ мѣста въ странѣ, гдѣ нужны простые работники. Ломоносовъ, и по своему характеру, и по своему положенію въ странѣ, не былъ, да и не могъ быть отвлеченнымъ ученымъ. Вся наука его клонилась "къ приращенію общей пользы", къ "дѣйствительному поправленію россійскаго свѣта". Къ сожалѣнію, согласію общему неизбѣжному свойству его научной дѣятельности, и въ этомъ стремленіи его не было ничего однообразнаго и цѣльнаго, высказаны только отрывочныя мысли, новъ нихъ очень много содержанія. Въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Шувалову, Ломоносовъ перечисляетъ слѣдующія записки, совершенно практическаго содержанія, написанныя имъ "къ дѣйствительному поправленію россійскаго свѣта": 1) о размноженіи и поправленіи россійскаго народа; 2) о истребленіи праздности; 3) о исправленіи нравовъ и о большемъ народа просвѣщеніи; 4) о исправленіи и размноженіи ремесленныхъ дѣлъ и художествъ; 5) о лучшихъ пользахъ купечества; 6) о лучшей государственной экономіи; 7) о сохраненіи военнаго искусства во время долговременнаго міра.
Изъ одного перечисленія заглавій записокъ Ломоносова, видно, какъ обширно должно было быть ихъ содержаніе, захватывавшее почти всѣ стороны и государственнаго и народнаго быта; послѣдній особенно хорошо былъ извѣстенъ Ломоносову, самому вышедшему изъ народа. Вопросы, поставленные имъ и теперь имѣютъ свое значеніе, и теперь требуютъ настоятельно разрѣшенія. Для этого разрѣшенія, для развитія нравственнаго и экономическаго быта народа, Ломоносовъ хотѣлъ употребить свою науку и примѣнить идеи, вынесенныя имъ изъ наблюденія того, что онъ видѣлъ въ чужихъ странахъ, особенно въ Германіи, нравственный и экономическій бытъ которой онъ ставилъ очень высоко. Къ сожалѣнію, изъ восьми перечисленныхъ самимъ Ломоносовымъ записокъ этихъ, съ обширнымъ практический?" содержаніемъ, мы знакомы съ одною только первою запискою: "о размноженіи и сохраненіи россійскаго народа" {Сочиненія Л--ва, изд. Смирдина. T. I, стр. 631--664.}, но изъ нея уже видно, что Ломоносовъ стоялъ съ своею наукою на дѣйствительной почвѣ, что онъ искренно любилъ спой народъ и желалъ ему счастія, понимая въ чемъ оно состоитъ.
Ломоносовъ понималъ существенный недостатокъ своего отечества, онъ видѣлъ, что эта обширная пространствомъ страна -- пуста и безлюдна, онъ убѣжденъ, что въ числѣ народа "состоитъ величество, могущество и богатство всего государства, а не въ обширности тщетной -- безъ обитателей", а потому правительство должно заботиться всѣми мѣрами объ увеличеніи народонаселенія. Много причинъ русскаго безлюдства, мѣшающихъ плодиться народу, уменьшающихъ жизнь. "Много есть человѣкоубивства и еще самоубійства, народъ умаляющаго, коего непосредственно указами, безъ исправленія или совершеннаго истребленія нѣкоторыхъ обычаевъ и узаконеній истребить невозможно". Въ темныхъ народныхъ обычаяхъ, въ требованіяхъ закона, несоразмѣренныхъ съ сѣверною природою, Ломоносовъ видитъ причины безлюдства Россіи. Неравные по лѣтамъ браки между крестьянскими парами (что было отмѣнено потомъ правительствомъ), постриженіе вдовыхъ молодыхъ священниковъ, жалкое состояніе повивальнаго искусства въ деревняхъ, пренебреженіе и несмотрѣніе за дѣтьми, когда отцы и матери въ полѣ, крещеніе дѣтей въ холодной водѣ и въ особенности образъ народной жизни -- составляютъ главныя причины большой смертности въ Россіи. Обычаи народа хорошо были извѣстны Ломоносову. "Вопервыхъ невоздержаніе и неосторожность съ установленными обыкновеніями, особливо у насъ въ Россіи вкоренившимися и имѣющими видъ нѣкоторой святости". Въ особенности масляница и Св. Недѣля пожираютъ у насъ много народа. "Легко разсудить можно, что готовясь къ воздержанію великаго поста, во всей Россіи много людей такъ загавливаются, что и говѣть времени не остается. Мертвые по кабакамъ, по улицамъ и по дорогамъ и частые похороны доказываютъ то ясно. Разговѣнье томужъ подобно. Да и дивиться не для чего". Ломоносовъ съ желчью и съ любовію къ народу нападаетъ на широкіе праздничные обычаи русскаго народа, на попойки, гдѣ неумѣренность бываетъ причиною смертности, на дурную и гнилую растительную пишу во время великаго поста, на овощи, которыя сохраняются съ осени. Онъ доказываетъ, что великій постъ въ Россіи приходится ВТ" самое нездоровое время года, что христіанство, начавшееся въ южныхъ странахъ, могло постановить тамъ великій постъ въ эту пору года, при великолѣпной и богатой плодами веснѣ юга и что у насъ въ это время не можетъ быть свѣжей растительной пищи, годной для употребленія. Здѣсь не принята въ соображеніе жестокая природа сѣвера. Ломоносовъ первыхъ учредителей постовъ заставляетъ выражаться слѣдующими словами; "А про ваши полуночныя страны мы разсуждали, что не токмо тамъ нѣтъ и не будетъ христіанскаго закона, но ниже единаго словеснаго обитателя, ради великой стужи. Не жалуйтесь на насъ! Какъ бы мы вамъ предписали ѣсть финики и смоквы и пить добраго винограднаго вина по красоулѣ, чего у васъ не родится? Расположите, какъ разумные люди, по вашему климату; употребите на постъ другое способнѣйшее время или въ дурное время пользуйтесь умѣренно здоровыми пищами. Есть у васъ духовенство, равную намъ отъ Христа власть имѣющее вязати и рѣшити. Для толико важнаго дѣла можно въ Россіи все я ейскій соборъ составить; сохраненіе жизни толь великаго множества народа того стоитъ". На духовенство возлагаетъ онъ заботы объяснить народу настоящее значеніе поста, доказать еіну, что "обманщикъ, грабитель, неправосудный, мздоимецъ, воръ и другими образы ближняго повредитель, прощенія не сыщетъ, хотя бы онъ вмѣсто обыкновенной постной пищи Въ семь недѣль ѣлъ щепы, кирпичъ, мочало, глину и уголье и большую бы часть того времени простоялъ на головѣ вмѣсто земныхъ поклоновъ". Записка Ломоносова обращаетъ вниманіе на жалкое состояніе врачебнаго искусства въ Россіи, отъ чего смертность увеличивается, на другія причины, мѣшающія увеличенію народонаселенія: на частые и великіе русскіе пожары, на драки въ народѣ, на разбои, на пьянство, на притѣсненіе раскольниковъ и рекрутчину, отъ которыхъ русскіе люди бѣгутъ за границу и вездѣ указываетъ на способы предотвратить зло, давая умные, практическіе совѣты. Жалѣть надобно, что не всѣ написанныя или только проектированныя имъ записки дошли до насъ. Изъ этой одной видно, какъ хорошо онъ зналъ русскую жизнь, въ какихъ ясныхъ образахъ подымается она передъ нами въ его словахъ.
За одно это живое отношеніе науки Ломоносова къ народной жизни, за эту сознательную любовь къ народу -- онъ стоитъ юбилеевъ и празднованіе его памяти должно возбуждать въ участвующихъ сознаніе единственно-возможнаго у насъ пока значенія науки -- практическаго. Безъ своего отношенія къ жизни, наука Ломоносова, какъ наука, не имѣетъ абсолютнаго и историческаго значенія. Ей нѣтъ мѣста въ общихъ усиліяхъ человѣческаго ума. И здѣсь, въ народномъ содержаніи науки, Ломоносовъ является первымъ начинателемъ, какъ явился онъ первымъ русскимъ поэтомъ. Значеніе Ломоносова въ русской поэзіи, которая началась имъ -- дѣйствительно историческое и слава поэта должна остаться за нимъ, какъ бы ни колебалось въ мнѣніяхъ русскаго общества значеніе поэзіи вообще. Ломоносовъ создалъ формальную сторону нашей поэзіи, какъ создалъ онъ формальную сторону языка, въ первый разъ въ своей грамматикѣ, отдѣливъ русскій языкъ отъ церковно-славянскаго. Для того, чтобъ сдѣлаться поэтомъ, ему прежде всего нужно было создать версификацію, форму стиха и вдохновеннымъ образомъ, онъ угадалъ свойственный языку нашему размѣръ, который навсегда усвоился нашей поэзіей. За это открытіе онъ стоитъ благодарнаго воспоминанія. Совершенно справедливо, что сочиняя свою первую оду, Ломоносовъ шелъ по ложной дорогѣ, что онъ открывалъ ею широкій путь заимствованному псевдоклассицизму, господствовавшему тогда въ Европѣ, который нахлынулъ на свѣжую страну и навсегда погубилъ въ ней народную поэзію, но этотъ путь подражанія и заимствованія былъ неизбѣжнымъ путемъ нашимъ, условливаемымъ исторіей. Съ одами Ломоносова пришелъ къ намъ весь поддѣльный и напыщенный восторгъ, которымъ въ особенности была богата литература французская, перешла вся тяжелая обстановка ложно-классической поэзіи, съ ея безжизненными копіями древняго Олимпа, героевъ и музъ. Долго наша поэзія играла этою шумихою словъ, наряжалась въ чужую одежду и слогомъ Пиндара, Малерба и Буало воспѣвала россійскихъ императрицъ, россійскихъ героевъ и доблести русскаго народа. То была темная сторона дѣла Ломоносова въ русской поэзіи. Чтобъ напустить на себя этотъ заимствованный восторгъ, надобно было совершенно забыть о народѣ и естественныхъ условіяхъ поэзіи и стихи Ломоносова, сформированные въ чужой школѣ, не имѣютъ никакого отношенія къ народу. Случайно только, между холодными образами его поэзіи, читателя поражаютъ и дѣйствительно поэтическіе, случайно пробьется неподдѣльное чувство и прозвучитъ отъ сердца идущій стихъ. Но Ломоносовъ никогда не думалъ о художественной отдѣлкѣ своихъ стиховъ; онъ не высоко ставилъ свою поэзію и писалъ оды, по заведенному обычаю -- въ высокоторжественные дни. Торжественность повода невольно отрывала его отъ дѣйствительности и невольно придавала поэзіи напыщенное выраженіе. За стихи свои получалъ онъ награды и милости и это обстоятельство служило немаловажнымъ побужденіемъ писать оды. Но справедливость требуетъ замѣтить, что и въ эту заказную, холодную поэзію своихъ одъ Ломоносовъ влилъ живую струю своей дѣятельной жизни: любовь и уваженіе къ наукѣ. Почти въ каждой одѣ его встрѣчаются слѣды занятія наукою и даже теоріи о природѣ укладываются въ рамки стиха. Такое содержаніе можетъ спасти оды Ломоносова отъ забвенія: въ нихъ видна лучшая часть его.
Тоже самое слѣдуетъ сказать и объ ораторскихъ рѣчахъ Ломоносова, достоинство которыхъ очень высоко ставилось въ XVIII вѣкѣ. Явившись случайно поэтомъ, Ломоносовъ случайно выступаетъ передъ русскимъ обществомъ и ораторомъ. Ни форма государственной жизни, ни форма суда, эти два главные источника вдохновенія европейскихъ ораторовъ, не требовали тогда у насъ этого искусства. Похвальныя слова и рѣчи Ломоносова вызывались не жизнію, а академическимъ, также заимствованнымъ обычаемъ. Въ рѣчахъ своихъ Ломоносовъ подчинялся также условнымъ, ложно-классическимъ образцамъ; вліяніе латинскихъ панегириковъ замѣтно на нихъ, торжественно-напыщенный тонъ ихъ -- далекъ отъ жизни, но тѣмъ не менѣе, въ исторіи нашего слога Ломоносовскіе панегирики имѣютъ свое огносительное значеніе. При томъ нельзя не замѣтить, что и въ декламаторскомъ тонѣ рѣчей Ломоносова звучитъ, какъ и въ одахъ его, по временамъ, живая струна: Ломоносовъ не вполнѣ чуждъ своему предмету и часть содержанія рѣчей его не заказана. Изъ двухъ похвальныхъ словъ его: Петру Великому и дочери его Елисаветѣ Петровнѣ, одно проникнуто неподдѣльнымъ восторгомъ, который всегда внушалъ Ломоносову царь-преобразователь, другое -- полно любовію къ паукѣ и увѣренностію, что новое царствованіе, начавшееся вслѣдъ за долгимъ и тяжелымъ для русскихъ гнетомъ нѣмецкаго владычества, будетъ благодѣтельно для нашего отечества и не допуститъ погибнуть "начинаніямъ" Петра. Въ то время ожила русская партія, къ которой принадлежалъ Ломоносовъ. На нее стали смотрѣть благосклоннѣе. Панегирики Ломоносова были такимъ образомъ тѣми же одами его, только переложенными въ прозу. Въ нихъ также одно существенное содержаніе, которое всегда вспомнитъ историкъ русской литературы: похвала наукѣ, опредѣленіе значенія ея для молодаго русскаго просвѣщенія и искреннее желаніе, чтобъ эта наука была русскою, т. е. имѣла примѣненіе къ потребностямъ Россіи.
Въ этомъ, кажется намъ, заключается главное и существенное значеніе Ломоносова въ исторіи нашего образованія Быть сыномъ поморскаго рыбака о уйти изъ края, обиженнаго природой, къ центру знанія, увлекаясь зовомъ внутренняго голоса, къ счастію страны нашей -- не исключительное явленіе. Пусть, въ духовной дѣятельности Ломоносова все условливалось толчкомъ, даннымъ реформою, пусть его поэзія и даже самая наука была заимствованіемъ съ Запада, но ненадобно забывать, что Ломоносовъ первый показалъ намъ тотъ неизбѣжный путь заимствованія, но которому пошла наша литература. Время ложно-классическихъ теорій, которымъ подчинялся Ломоносова", прошло вмѣстѣ съ существованіемъ общества XVIII вѣка и тѣмъ же путемъ шли къ намъ образы и идеи, болѣе глубокіе, болѣе содержащіе въ себѣ, безъ которыхъ не можетъ обойтись наша жизнь.
Начинателемъ этого неизбѣжнаго пути, въ духовномъ отношеніи, былъ Ломоносовъ. Его жизнію и дѣятельностію умственною реформа Петра получаетъ въ первый разъ настоящій смыслъ.