Самая форма научныхъ произведеній Ломоносова была такова, что указывала на спѣшную работу. Это -- или академическія рѣчи, написанныя къ срочному дню, или простыя, короткія записки, приготовленныя частію для помѣщенія въ мемуарахъ академіи, частію для подачи разнымъ знатнымъ покровителямъ, которыхъ Ломоносовъ хотѣлъ заинтересовать въ пользу науки, или наконецъ учебники по разнымъ наукамъ, составленные и изданные въ виду настоятельной потребности русскаго общества, которой Ломоносовъ торопился удовлетворить. Изъ этихъ разнообразныхъ трудовъ, раскрывающихъ разностороннія способности Ломоносова, трудно составить изслѣдователю цѣльное и ясное понятіе объ общемъ научномъ ихъ содержаніи. Ломоносовъ не представлялъ собою ученаго, который постоянно и спокойно работаетъ въ одной избранной имъ области научной, когда рядомъ съ нимъ работаютъ также и другіе, посвящая силы отдѣльному труду и сознавая, что послѣдній имѣетъ связь съ цѣлымъ, что общими усиліями создается наука и цивилизація цѣлой страны. Ломоносовъ былъ къ сожалѣнію одинъ: вокругъ него были или враги или бездарные завистники или своекорыстные и равнодушные покровители. Въ странѣ не было ничего приготовлено для свободной научной дѣятельности и Ломоносовъ самъ долженъ былъ взяться за черную работу, въ то время, когда мысль его работала надъ общими представленіями, бралась за разрѣшеніе самыхъ спорныхъ вопросовъ науки, надъ которыми давно ломали голову европейскіе ученые и создавала смѣлыя теоріи. Можно было успѣть въ чемъ нибудь одномъ, но разомъ браться за оба дѣла, за трудъ синтеза въ наукѣ и за аналитическую разработку подробностей -- едвали можно было съ успѣхомъ. А между тѣмъ, Ломоносовъ был ъ поставленъ въ это невыгодное, двойное отношеніе къ научной дѣятельности и на его трудахъ должны были отразиться слѣдствія его невыгоднаго положенія.
Какъ бы ни были разнообразны ученые труды Ломоносова, все же главная его дѣятельность относилась къ наукѣ о природѣ и здѣсь, согласно общему направленію этой науки въ XVIII вѣкѣ (а Ломоносовъ учился у вождя этого направленія), передъ русскимъ ученымъ носился стройный образъ цѣлаго, общей гармоніи. Онъ, подобно своимъ современникамъ, смотрѣлъ на природу, какъ на цѣлую гармонію, вытекающую изъ одной зиждительной мысли и потому онъ приступалъ къ Натурѣ, входилъ въ лабораторію ея таинственныхъ силъ съ священнымъ трепетомъ. Передъ естествоиспытателемъ природа являлась, "какъ нѣкоторая художница, упражняющаяся безъ закрытія въ своемъ искусствѣ". Изученіе ея "трудно, однако пріятно, полезно, свято. Чѣмъ больше таинства ея разумъ постигаетъ, тѣмъ вящшее увеселеніе чувствуетъ сердце". Въ природѣ и Ломоносовъ и наука его времени видѣли всемогущество, величіе и премудрость Строителя; она была теодицеей, раскрытіемъ его свойствъ. Съ этой цѣлью преимущественно изучали ее; такой взглядъ былъ какъ бы прикрытіемъ науки послѣ того, какъ церковь обвинила науку возрожденія въ атеистическихъ тенденціяхъ; это была реакція Лейбница противъ пантеизма его предшественника -- Спинозы. Видимый міръ былъ книгою, которую Богъ открылъ человѣческому роду, а потому знаніе натуры вело прямо къ Богу. "Кто притомъ, говоритъ Ломоносовъ, представляетъ еще всесильнаго строителя и начальника натуры, взираетъ просвѣщеннымъ и проницающимъ окомъ въ сокровенныя внутренности многообразныхъ тварей, видитъ взаимнымъ союзомъ соединенныя и стройнымъ чиномъ расположенныя ихъ части, таинства инымъ несвѣдомыя, въ которыхъ непостижимая Зиждителева премудрость тѣмъ великолѣпнѣе является, чѣмъ тончае есть оныхъ строеніе, тотъ не только легкими крылами благоговѣнія къ небу восхищается, по и самъ яко бы въ нѣкое обожаніе приходитъ". Наука о природѣ хотѣла разомъ уловить и усвоить эту гармонію, это цѣлое, вывести все изъ одного начала и, какъ въ началѣ науки, въ Греціи, передъ нею и теперь раскрывался цѣлый міръ въ образѣ живаго организма, въ которомъ каждая часть имѣетъ смыслъ, служащій цѣлому.
Но въ то время, какъ передъ Ломоносовымъ носился этотъ цѣльный образъ науки, возможный только послѣ продолжительной черной работы и мелочныхъ, подробныхъ изслѣдованій, въ Россіи того времени вовсе не было этой необходимой подготовки. Ученые не имѣли матеріаловъ, а общество не было приготовлено къ научнымъ изслѣдованіямъ и не понимало ихъ. Ломоносовъ, какъ и многіе другіе ученые русскіе, вывезъ изъ Европы только результаты ея науки, но онъ не зналъ, какимъ длиннымъ путемъ и какими тяжелыми усиліями достаются они человѣчеству. Когда ему пришлось работать, то онъ увидѣлъ, что для науки въ его отечествѣ не было сдѣлано ничего, что ему самому приходится и собирать матеріалы и дѣлать изъ нихъ общіе выводы. Естественно, что такая необходимость имѣла много невыгодныхъ сторонъ и мѣшала спокойной работѣ, сосредоточенію. Наука безъ своей предварительной исторіи являлась, какъ цвѣтокъ, выросшій въ чужой землѣ, случайно пересаженный въ нашу и не имѣющій въ ней корней. На каждомъ шагу Ломоносовъ долженъ былъ встрѣчаться съ необходимостію матеріальной подготовки и сознаніе ея выразилось у него въ значительномъ количествѣ проэктовъ, представленныхъ имъ академіи.
Часть проэктовъ этихъ касалась физики и химіи и конечно должна быть обсуждена спеціалистами. То были инструменты и машины, имъ самимъ придуманные дли наблюденіи. Таковы: анемометръ, измѣряющій скорость воздуха и перемѣны въ его направленіи {Матеріалы, стр. 117--118.}; машина, для наблюденія надъ преломленіемъ лучей, проходящихъ сквозь жидкія матеріи {Стр. 166.}; одобренная тогдашними академиками, machina aërodromica -- для изслѣдованія метеорологическаго состоянія верхнихъ слоевъ атмосферы {Стр. 271.}; воздушный горизонтальный термометръ для измѣренія высшихъ градусовъ искусственной стужи {Стр. 425.}; гусли, особаго рода, для наблюденія надъ движеніемъ эѳира {Стр. 347.} и нѣкоторые другіе. Какая судьба постигла эти изобрѣтенія Ломоносова, какое значеніе имѣли они въ тогдашней наукѣ,-- объ этомъ ученые изслѣдователи трудовъ его не говорятъ ничего. Одно изобрѣтеніе Ломоносова, ночезрительная труба, было причиною ожесточеннаго спора съ нимъ академика Эпинуса, который доказывалъ всю невозможность этого инструмента и предлагалъ отправить дѣло на обсужденіе Парижской Академіи Наукъ {Стр. 391--302.}. Другіе проэкты касались собиранія свѣдѣній о Россіи. Въ ней мало еще было сдѣлано для знакомства съ обширными областями, се составлявшими, между тѣмъ въ свѣдѣніяхъ нуждались тогда на каждомъ шагу и Ломоносовъ, занятый въ академіи по разнымъ отдѣламъ ея, встрѣчающій безпрерывно надобность въ предварительныхъ матеріалахъ и свѣдѣніяхъ, необходимо долженъ былъ хлопотать о нихъ и представлять разные проэкты для ихъ полученія. Составляя атласъ Россіи, онъ убѣдился, что большинство главныхъ мѣстъ не было опредѣлено географически и вотъ самъ собою возникаетъ проэктъ географическихъ экспедиціи по Россіи {Стр. 397.}, проэктъ, задуманный имъ въ 1759 году. Для приведенія въ исполненіе этого проэкта, Ломоносову приходится говорить даже о пользѣ географіи. Онъ предполагаетъ послать три экспедиціи въ разныя части Россіи, подъ начальствомъ академическихъ адъюнктовъ. Всѣ академики, за исключеніемъ Миллера, видѣвшаго затрудненія въ недостаткѣ людей и инструментовъ и въ дурномъ состояніи дорогъ внутри имперіи, одобрили этотъ проэктъ {Стр. 461--462.}. Тогда же было представлено отъ академіи въ Сенатъ доношеніе о приведеніи его въ исполненіе {Стр. 465--468.}, доказывающее, что "оное дѣло для государства весьма потребно и полезно". Хотя Сенатъ издалъ въ скоромъ времени указъ начальствамъ губерній, уѣздовъ и городокъ о приведеніи въ исполненіе географическихъ экспедицій и объ оказаніи имъ всякаго рода содѣйствія, но еще прежде его, ордеромъ президента академіи, географическія экспедиціи откладывались, такъ какъ надобно было снарядить другія, въ помощь французскому аббату Шапу, отправленному изъ Парижа въ Сибирь для наблюденія прохожденія Венеры около солнца, которое должно было послѣдовать въ маѣ 1761 года. Такимъ образомъ это предположеніе Ломоносова было "приведено въ укоснѣніе" и черезъ четыре года, не задолго до своей смерти, онъ опять дѣлалъ о томъ представленіе президенту {Стр. 674--678.}, но проэктъ экспедицій, встрѣтившій сильное противодѣйствіе въ ученикѣ Ломоносова -- Румовскомъ,-- все таки не былъ приведенъ въ исполненіе {Стр. 689--692.}. Точно такой же участи подвергся другой проэктъ Ломоносова о собираніи минераловъ, что было необходимо для знакомства "съ внутренностію россійской подземной натуры", "для приращенія государственнаго богатства, могущества и славы". Имѣя въ виду, что въ Россіи того времени нѣтъ достаточнаго количества знающихъ минералоговъ и что отправка ихъ стоитъ дорого и можетъ встрѣтить значительныя затрудненія, Ломоносовъ, по словамъ его, "сыскалъ легкой и краткой способъ" для полнаго ознакомленія съ минеральными богатствами Россіи. "Въ нашемъ отечествѣ, говоритъ онъ, имѣемъ мы сильныхъ и многочисленныхъ рудокоповъ и многія тысячи рудоискателей и рудокопателей, каждой сильнѣе тысячи саксонцевъ". Слова эти надобно понимать метафорически и за такое употребленіе ихъ извиняется самъ Ломоносовъ: рудокопы -- русскія рѣки, а рудоискатели -- крестьянскіе дѣти. Указомъ Сената должны быть собраны разные пески, камни, глины, такъ чтобъ изъ каждаго города вѣсъ посылки не превышалъ пяти пудовъ; собирать по деревнямъ должны старосты или соцкіе посредствомъ ребятъ и выбравъ лучшіе сорты, отвозить въ мѣста, гдѣ они подсудны, а оттуда по выбору въ губернскія канцеляріи или прямо въ Петербургъ. Ломоносова" разсчитывалъ, что въ теченіе двухъ лѣтъ, для перевозки минераловъ потребуется только около двухъ сотъ подводъ и что собраніе ихъ произойдетъ безъ всякаго отягощенія для народа. Онъ надѣялся такимъ способомъ найти гдѣ либо въ присылаемыхъ пескахъ золотоносное содержаніе, обломки дорогихъ камней, которые укажутъ на ихъ природное мѣсто, лучшія глины для фарфора, руды и пр., что могло бы послужить также для сочиненія россійской минералогіи. Предоставляемъ судить знатокамъ дѣла былъ ли выполнимъ этотъ планъ Ломоносова въ дѣйствительности {Стр. 532--539. Г. Деваковскій (профессоръ геологіи въ Харьковскомъ у--тѣ) называетъ проэктъ Л--ва замѣчательнымъ и. ставитъ ему въ достоинство, что Л--въ вызывалъ къ осуществленію его земство. См. Памяти Ломоносова. Харьковъ, 1865. стр. 82--83.} и такимъ ли путемъ собираются геогностичсскія свѣдѣнія о странѣ, но онъ не былъ приведенъ въ исполненіе, какъ и многіе другіе проэкты его и въ послѣдствіи Ломоносовъ замѣнилъ его воззваніемъ къ заводчикамъ присылать ему образчики своихъ рудъ въ Петербургъ. Замѣтить слѣдуетъ однако, что тогда не одинъ Ломоносовъ увлекался научными проэктами всякаго рода и часто невыполнимыми. Примѣромъ можетъ служить указъ Императрицы Екатерины II о картахъ россійскихъ продуктовъ, къ которому очень дѣльныя замѣчанія написалъ Ломоносовъ {Стр. 604--608.}. Почти такого же рода былъ проэктъ Ломоносова о россійской иконографіи {Стр. 463--465.}. Онъ предлагалъ послать отъ академіи художника въ столицы и древніе русскіе города для снятія въ копіи имѣющихся въ церквахъ изображеній великихъ князей, царей и ихъ женъ, для того, чтобъ "отъ снѣдающаго времени отнять лики и память нашихъ владѣтелей и сохранить для позднѣйшихъ потомковъ и чтобъ показать въ другихъ государствахъ россійскія древности и тщаніе предковъ нашихъ". Академія назначила для выполненія этого проэкта живописца, ранга порутческаго Андрея Грекова, Синодъ съ своей стороны разослалъ указы но епархіямъ, но что вышло изъ всего этого -- неизвѣстно.
Надобно впрочемъ отдать полную справедливость Ломоносову, что составляя проэкты для собиранія сырыхъ матеріаловъ науки, у насъ еще неизвѣстной, но образъ которой жилъ въ головѣ его, онъ думалъ не объ отвлеченномъ отъ жизни знаніи., а о практическомъ знакомствѣ съ родною страною, о раскрытіи невѣдомыхъ никому ея богатствъ. Таковъ проэктъ Ломоносова объ "экономическомъ лексиконѣ", въ которомъ должны быть указаны всѣ экономическія богатства Россіи, какъ естественныя, такъ и произведенныя промышленностію народа, какъ предметы домашняго потребленія, такъ и предметы торговли. Академія, съ своимъ нѣмецкимъ характеромъ науки, выражавшаяся на языкѣ латинскомъ, непонятномъ обществу, должна была, по его плану, издавать "Ученыя вѣдомости" на языкѣ русскомъ, которыя бы знакомили общество и съ трудами русскихъ академиковъ, и съ тѣмъ, что дѣлалось по наукѣ въ Европѣ {Стр. 370--371.}. Проэктъ этотъ переданъ былъ канцеляріей академіи ея собранію, но что тамъ было сдѣлано для него -- "о томъ не репортовано". Еще болѣе значенія долженъ представить другой проэктъ его "Внутреннихъ россійскихъ вѣдомостей" {Стр. 392--393.}, въ которыхъ сообщались бы "знанія о внутреннемъ состояніи государства", на основаніи извѣстій изъ городовъ и губерній. Не смотря на то, что это предложеніе было "апробовано" президентомъ, но и по немъ "дальняго ничего не происходило". Ломоносовъ изъ множества неудачъ, могъ бы убѣдиться, какъ мало онъ сдѣлала" проэктлми, исполненіе которыхъ задерживалось съ одной стороны печальнымъ недовѣріемъ, власти къ попыткамъ русскаго человѣка, ненавидящаго иностранныхъ учителей, съ другой тупымъ равнодушіемъ самаго общества, для котораго долго еще не могла начаться сознательная жизнь. По онъ не бросалъ энергіи и до конца жизни не терялъ надежды достичь осуществленія того или другаго проэкта. Онъ вѣрилъ въ силу регламентаціи, которая бы могла расшевелить инерцію, влить жизнь въ мертвое общество, его окружавшее, двинуть науку и науку русскую, о какой онъ мечталъ. Надобно удивляться этой энергіи и силѣ убѣжденій, незнакомой уже людямъ послѣдующихъ поколѣній, подорваннымъ напрасными усиліями, невозможной для нихъ, у которыхъ историческіе опыты замѣнили энергію -- холоднымъ отрицаніемъ и безплоднымъ невѣріемъ. Посреди этой дѣятельной жизни, Ломоносовъ совершенно вѣрно говорилъ о себѣ;
"Мой покоя духъ не знаетъ".
Но, поминая съ глубокимъ уваженіемъ и энергію и дѣятельность Ломоносова въ наукѣ, изслѣдователь невольно спрашиваетъ" себя о томъ, какіе плоды остались для его соотечественниковъ, отъ всей этой дѣятельности, какое содержаніе и какой смыслъ и для исторіи науки и для современности имѣютъ научные труды Ломоносова? Отвѣтъ на эти вопросы должны разумѣется дать представители тѣхъ наукъ, которыя разработывалъ въ нашемъ отечествѣ первый Ломоносовъ. Они его прямые наслѣдники; результаты научныхъ изслѣдованій его должны быть ясны для нихъ въ исторіи ихъ науки. Что же говорятъ, они? Всѣ они сознаютъ одинъ. Фактъ, что дѣятельность Ломоносова въ наукѣ прошла какъ то незамѣтно, что она забыта теперь; всѣ они вспоминаютъ эту дѣятельность не потому чтобъ были соединены съ нею историческою связью, а по долгу, вызванные значеніемъ имени Ломоносова и характеромъ всероссійскаго торжества въ честь его {Одинъ изъ нихъ (московскій профессоръ химіи Лясковскій) даже откровенно сознается, что имѣлъ подъ рукою скудные источники для опредѣленія значенія химическихъ трудовъ Л--ва. Другой (харьковскій профессоръ Бекетовъ) жалуется, что въ его распоряженіи было мало времени для болѣе глубокаго изученія сочиненій Л--ва. См. Памяти Л--ва, стр. 59. Можетъ ли такъ говорить ученый о трудахъ своего предшественника, если они имѣютъ историческое значеніе въ его наукѣ?}; но вмѣстѣ съ тѣмъ они всѣ высоко ставятъ научныя заслуги Ломоносова. Не говоря о томъ, что отзывы ихъ большею частію согласны съ отзывомъ Эйлера, свидѣтельствовавшаго еще въ XVIII столѣтіи о необыкновенныхъ, геніальныхъ способностяхъ Ломоносова, которыя давали ему возможность "открывать связь между отдѣльными и отрывочными фактами и приходитъ такимъ образомъ къ блестящимъ обобщеніямъ, которыя мы привыкли считать плодомъ современной науки" {Тамъ же, стр. 58.}, даже въ спеціальныхъ вопросахъ науки, они отдаютъ полную справедливость трудамъ Ломоносова. Въ физикѣ, напр. взглядъ Ломоносова на явленія теплоты составляетъ принадлежность современной науки. "Ломоносовъ, говоритъ современный профессоръ физики какъ бы отвѣчая на вызовъ Перевощикова, сдѣланный тому назадъ тридцать четыре года, опередилъ цѣлымъ столѣтіемъ своихъ современниковъ въ пониманіи физическихъ явленій, и долго послѣ него господствовало въ полной силѣ ученіе о теплородѣ, да и еще многіе ученые держатся этого воззрѣнія, которое Ломоносовъ, еще въ 1747 году призналъ несостоятельнымъ" {Г. Бекетовъ, тамъ же, стр. 62.}. Въ теоріи свѣта, Ломоносовъ опровергаетъ мнѣніе знаменитаго Ньютона и "доказываетъ необходимость держаться теоріи волненій, принятой въ настоящее время почти всѣми физиками" {Тамъ же, стр. 63.}. Въ минералогіи тоже самое. На нѣсколькихъ страничкахъ Ломоносова "вмѣщается много ясныхъ, здравыхъ, знаменательныхъ идей, которыхъ не признавала вполнѣ современная литература запада, и которыя только въ послѣдствіи, въ наше уже время, разрослися обработкою въ важныя ученія съ характеромъ доказанныхъ истинъ" {Г. Борисовъ, тамъ же, стр. 72.}. Въ наукѣ минералогіи Ломоносовъ "имѣлъ воззрѣнія, которыя только послѣ него получили полное господство въ наукѣ" {Тамъ же.}. Въ металлургіи, по поводу ученія объ образованіи золотоносныхъ розсыпей, идея перваго русскаго писателя о разрушеніи коренныхъ мѣсторожденій, только по прошествіи 85 лѣтъ "была блистательно подтверждена многочисленными фактами и наблюденіями" {Тамъ же, стр. 75.}. "Многія идеи Ломоносова не только не устарѣли, но являются въ полномъ блескѣ новизны и знаменательности". Въ геологіи у Ломоносова также "много свѣдѣніи и взглядовъ, которые служатъ основаніемъ современной геологіи" {Г. Леваковскій, тамъ же. стр. 81.}. Описаніе рудоносныхъ жилъ сдѣлано Ломоносовымъ такъ вѣрно, что "даже въ настоящее время можетъ быть помѣщено въ любое сочиненіе по горной части" {Профессоръ Щуровскій. См. Празднованіе столѣтней годовщины Л--ва въ Московскомъ университетѣ, стр. 25.}. Мысль о происхожденіи каменнаго угла изъ торфянниковъ, обыкновенно приписываемая настоящему времени, принадлежитъ собственно Ломоносову; такимъ образомъ онъ предупредилъ нынѣшнюю теорію, какъ и относительно нефти, горной смолы и янтаря, гдѣ Ломоносовъ совпалъ съ нынѣшними понятіями объ этомъ предметѣ {Тамъ же, стр. 38--39.}. "Доказательства Ломоносова, касающіяся образованія горъ, до того одинаковы съ нынѣшними, говоритъ представитель русской науки о геологіи, что перечитывая ихъ, невольно забываешься и воображаешь, что читаешь какое либо изъ лучшихъ произведеній нынѣшняго времени" {Тамъ же, стр. 44.}. Теорія земныхъ переворотовъ Ломоносова также ближе къ намъ, чѣмъ другія теоріи, образовавшіяся въ наукѣ уже послѣ смерти его {Тамъ же, стр. 52.} и пр.
Таковъ общій голосъ русскихъ спеціалистовъ о научныхъ достоинствахъ Ломоносова и о современномъ значеніи трудовъ его. Всѣ они видятъ въ Ломоносовѣ геніальнаго ученаго, ставятъ его рядомъ съ Гумбольдтомъ и другими европейскими учеными, пріобрѣтшими себѣ знаменитое имя. Мы не имѣемъ никакихъ основаній не довѣрять этому общему голосу, заподозрить въ немъ понятное увлеченіе славою великаго русскаго человѣка и видѣть въ словахъ этихъ, какъ это часто случалось, однѣ условныя фразы, которыя забываются по минованіи надобности. Самое достоинство науки требовало здѣсь голоса правды и убѣжденія и мы ничего другаго не видимъ въ словахъ ихъ. Русская жизнь, если юбилей Ломоносова не есть минутное и праздное увлеченіе общества, пріобрѣтаетъ въ немъ такимъ образомъ великаго ученаго, которымъ мы имѣемъ полное право гордиться, какъ нашею народною славою, ученаго, опередившаго свой вѣкъ и Европу, самостоятельнаго творца въ наукѣ. Если, по общему историческому закону, его не поняли современники, то намъ потомкамъ, приходится воздать ему по заслугамъ.
Нельзя однакожъ не задуматься надъ этою странною судьбою научныхъ сочиненій Ломоносова, которыя прошли незамѣченными современниками его, не принесли никакой пользы нашему научному развитію, не легли въ него плодотворными сѣменами и только чрезъ сто лѣтъ послѣ его смерти, какъ бы по заказу являются передъ нами. Гдѣ имъ мѣсто? Принадлежитъ ли имъ историческое значеніе въ общемъ ходѣ умственнаго развитія человѣчества? Почему современная европейская наука не воспользовалась его геніальными открытіями, опередившими ее нѣсколькими десятилѣтіями и шла своимъ, привычнымъ путемъ развитія, гдѣ не было скачковъ, медленно, но терпѣливо успѣвая въ своемъ дѣлѣ? Почему русскіе ученые, шедшіе но одной дорогѣ съ Ломоносовымъ, не обратили вниманія на труды его, изученіе которыхъ разомъ дало бы имъ здравыя понятія въ наукѣ и избавило бы отъ тяжелой и ненужной необходимости изучать плохіе зады Европы? Вопросы эти невольно приходили въ голову тѣмъ ученымъ, которымъ привелось на юбилейныхъ собраніяхъ излагать передъ своими слушателями значеніе Ломоносова и отвѣчая на нихъ, они обвиняли русскихъ ученыхъ, что послѣдніе не понимали его завѣтовъ водворить въ паукѣ нашей самостоятельность, изгнать недобросовѣстное заимствованіе и вредное подчиненіе. Дѣйствительно всѣ эти недостатки доселѣ составляли главное свойство нашей науки, но виноваты ли поди въ этихъ недостаткахъ, не сложились ли они помимо ихъ воли и ихъ желаній? Не вкоренилось ли въ русскомъ обществѣ печальное убѣжденіе, что дюжинный иностранный ученый гораздо болѣе имѣетъ значенія и правъ на уваженіе, чѣмъ геніальный русскій ученый, подобно тому, какъ иностранные подданные въ нашемъ отечествѣ имѣютъ больше нравъ и льготъ, чѣмъ мы.
Историческій смыслъ труда Ломоносова надобно искать въ историческомъ положеніи нашей науки. Русское просвѣщеніе и русская наука имѣютъ чрезвычайно оригинальную судьбу; впрочемъ, они составляетъ свойство почти всѣхъ народностей, поздно вступившихъ въ связь съ народами историческими, поздно ставшихъ принимать участіе въ интересахъ общечеловѣческихъ. О какомъ бы другомъ европейскомъ просвѣщеніи ни заговорили мы -- историческій и постепенный ходъ этого просвѣщенія ясенъ всякому. Французъ или нѣмецъ, англичанинъ или итальянецъ, очень опредѣленно сознаютъ весь ходъ своего духовнаго развитія; имена представителей его -- ему и дороги и понятны; они доходятъ до него длинною цѣпью преданія. въ нашемъ просвѣщеніи нѣтъ историческихъ преданій; одно поколѣніе, смѣняя другое, разбиваетъ старое зданіе до почвы, не довѣряя даже и фундаменту и выводитъ свое, столь же недолговѣчное, какъ и предшествовавшее, а потому ни въ одномъ народѣ нѣтъ такихъ недоразуменіи между смѣняющимися поколѣніями, какъ у насъ; ни въ одномъ нѣтъ такой вражды между ними, такого грубаго непониманія другъ друга. Наша наука, наши образованныя понятія развивались подъ чужими вліяніями и развивались, къ сожалѣнію, чрезвычайно случайно, а потому они не дороги у насъ никому. По большей части образованіе условливалось у насъ не дѣйствительною внутреннею потребностію общества, а внѣшнею регламентаціею, которая сама и ставила формы, сама и наполняла ихъ. Одинъ фактъ рѣдко вытекалъ изъ другаго и все зависѣло отъ того, съ какой стороны дуетъ вѣтеръ, изъ какой европейской земли идетъ вліяніе, какое направленіе господствуетъ въ высшихъ правительственныхъ сферахъ. При такихъ условіяхъ понятно, что въ нашемъ образованіи не было ничего прочнаго. Какъ волны на глубокомъ озерѣ, смѣнялись одно другимъ вліянія чужихъ теорій, занесенныхъ случайнымъ вѣтромъ, а глубина по прежнему оставалась невозмутимою и спокойною. Масса народа никогда не участвовала въ нашемъ образованіи, которое началось подчиненіемъ чужимъ формамъ Европы. Она не воспользовалась ничѣмъ отъ этихъ вывозныхъ плодовъ, кромѣ развѣ случайно заброшенныхъ въ бѣдную жизнь яркихъ, но безполезныхъ игрушекъ.