III.
Очень долго, со времени еще жизни Ломоносова и почти до настоящихъ дней, на него смотрѣли исключительно, какъ на поэта, творца новаго періода русской литературы, соотвѣтствующей идеямъ реформы Петра В. "Онъ нашихъ странъ Малгербъ, онъ Пиндару подобенъ"!-- слова похвальной надписи, сочиненной литературнымъ врагомъ его Сумароковымъ, -- составляли главное и существенное опредѣленіе дѣятельности Ломоносова, выражали воззрѣніе на него всего XVIII столѣтія и частію нашего. Только въ тридцатыхъ годахъ начинается поворотъ въ другую сторону въ отношеніяхъ къ великому начинателю русской научной дѣятельности. Опредѣленіе смысла заслугъ Ломоносова и содержанія его трудовъ по тѣмъ наукамъ, которыя онъ представлялъ въ свое время въ академіи, -- лежало на совѣсти нашихъ ученыхъ. "Не могу не сдѣлать замѣчанія, говорилъ въ 1831 году одинъ изъ представителей русской науки, о несправедливомъ равнодушіи русскихъ ученыхъ къ трудамъ знаменитаго соотечественника: разсуждая о теплѣ, всегда умалчиваютъ они о Ломоносовѣ, предупредившемъ Румфорда цѣлымъ полстолѣтіемъ. Для чего не слѣдуютъ похвальному примѣру иноземныхъ ученыхъ, которые всякое новое замѣчаніе своихъ собратій сохраняютъ тщательно и даже весьма часто о самыхъ мелочныхъ опытахъ пишутъ и говорятъ, какъ объ открытіяхъ, расширяющихъ предѣлы науки? Напротивъ мы рѣдко оцѣниваемъ труды своихъ согражданъ, хладнокровно уступаемъ иностранцамъ славу изобрѣтеній {Рѣчь профессора Московскаго университета Д. М. Перевощикова. "Разсмотрѣніе Ломоносова разсужденія: о явленіяхъ воздушныхъ, отъ электричества происходящихъ". М. 1831. 4°.}. Упрекъ этотъ теперь, сколько намъ кажется, можетъ быть снятъ съ русскихъ ученыхъ, которые идутъ по одной дорогѣ съ Ломоносовымъ. Въ юбилейныхъ сочиненіяхъ, изданныхъ университетами Московскимъ и Харьковскимъ, читатель найдетъ характеристику Ломоносова въ его разнообразной научной дѣятельности. Представители русской науки на университетскихъ каѳедрахъ, старались изобразить Ломоносова какъ грамматика, физика, химика, минералога, старались раскрыть содержаніе и смыслъ его сочиненій по этимъ наукамъ, показать отношеніе его и къ наукѣ европейской, ему современной и къ нашему времени. Эти поздніе поминки послѣ долгаго и равнодушнаго молчанія весьма замѣчательны во многихъ отношеніяхъ. Они свидѣтельствуютъ и о ростѣ самой науки въ нашемъ отечествѣ, которая пытается связать себя съ роднымъ преданіемъ и о желаніи дать оцѣнку трудамъ Ломоносова въ самомъ существенномъ содержаніи ихъ. Значеніе Ломоносова, какъ сына поморскаго рыбака, какъ поэта и оратора, повторялось у насъ безчисленное множество разъ. Бѣдные великими людьми въ области духа, мы эту почти единственную народную славу свою, опошлили дешевыми восторгами и до настоящаго времени вообще мало сдѣлали для ея опредѣленія, для доказательства ея научнаго значенія. Наши физики и химики долго молчали о трудахъ Ломоносова и только въ виду всероссійскаго торжественнаго поминанія его заслугъ, они стали изучать его сочиненія въ тѣхъ отдѣлахъ, которые близко касаются ихъ профессіи, какъ бы устыдясь своего равнодушія. Но мы не станемъ обвинять ихъ за прошлое неуваженіе къ научному имени Ломоносова, за то, что они не хотятъ признать его своимъ родоначальникомъ. Возмездіе за забвеніе, кажется намъ, найдется въ ихъ судьбѣ: ихъ ждетъ та же участь въ будущемъ ходѣ русскаго духовнаго образованія. Можетъ быть имена ихъ и уйдутъ отъ забвенія, но смыслъ ихъ дѣла, значеніе трудовъ ихъ будетъ неясно потомству. Оно, занятое своимъ дѣломъ, пройдетъ равнодушно мимо ихъ, какъ сами они долго проходили мимо Ломоносова, не изучая его теорій и имѣя о немъ только школьныя представленія. Такое печальное явленіе зависитъ отъ историческаго положенія нашей русской науки и въ немъ приходится также искать смыслъ научной дѣятельности и значеніе Ломоносова въ наукѣ.
Время, посреди котораго жидъ и дѣйствовалъ Ломоносовъ, въ умственномъ отношеніи было то время, когда въ государствѣ и обществѣ разработывались начала, указанныя Петромъ В. и самодержавно вводимыя имъ самимъ въ русскую жизнь. Начала эти заключались въ признаніи несостоятельности старыхъ формъ жизни, сложившихся прежнею, почти тысячелѣтнею исторіею народа, въ отрицаніи ихъ и въ ускоренной погонѣ за чужимъ, за плодами чужаго развитія, за формами Европы. Все, что въ тогдашнемъ обществѣ было лучшаго, свѣжаго и развитаго, все, что смотрѣло впередъ,-- было на сторонѣ Петровой реформы, особенно потому что она отвѣчала дѣйствительнымъ нуждамъ нашего отечества и давала то, чего недоставало намъ. Отсюда уваженіе въ тогдашнемъ обществѣ всего иностраннаго, высокое значеніе иностранцевъ, явившихся учителями, легкая для нихъ возможность сдѣлать быструю и блестящую карьеру въ жизни. Отсюда также и та глубокая и искренняя вѣра въ примѣнимость европейскихъ началъ и формъ къ русской жизни, которая не покидала представителей того времени. Въ ихъ дѣятельности и убѣжденіяхъ не могло быть болѣзненнаго разлада, составившаго умственное содержаніе цѣлой школы, намъ современной. Ломоносовъ искренію вѣрилъ въ свое дѣло и въ современность его окружавшую. Безусловно признавая совершившійся историческій фактъ реформы, онъ не задумывался надъ своимъ призваніемъ, бодро смотрѣлъ впередъ, опираясь на силу духа, на знаніе, которое тревожно, какъ бы не надѣясь на долгую жизнь, хотѣлъ примѣнить къ дѣйствительности, къ дѣлу успѣха горячо любимой имъ родины. Онъ вѣрилъ, что посѣянное имъ взойдетъ богатою жатвою, что ему найдутся прямые наслѣдники и не могло ему придти въ голову, что русскіе только чрезъ сто лѣтъ станутъ уяснять себѣ смыслъ его труда, примутся изучать его. Онъ не зналъ, что заимствованное насильственнымъ образомъ, не имѣетъ корней въ жизни и приводя слова Петра, что "въ пространномъ семъ государствѣ высокія науки изберутъ себѣ жилище и въ россійскомъ народѣ получатъ къ себѣ любовь и усердіе", Ломоносовъ утверждала", что это предсказаніе царя -- преобразователя уже въ его время начинаетъ приходить въ исполненіе. "Збытіе премудраго его предсказанія, говоритъ онъ, пріемлетъ уже свое начало не токмо въ тѣхъ, которыхъ должность есть въ наукахъ упражняться; но и въ оныхъ явно себя показываетъ, которые отягощены бременемъ важнѣйшихъ государственныхъ дѣлъ. Уже знатныхъ военныхъ, статскихъ и придворныхъ особъ, бесѣды рѣдко проходятъ, чтобы притомъ о наукахъ разсужденія съ похвалою не было {Вольфіанская экспериментальная физика. Спб. 1746. Посвященіе Л-ва графу М. Л. Воронцову.}". Завидная вѣра въ окружающую дѣйствительность, которую мы даже не можемъ имѣть, если только она не была со стороны Ломоносова условною лестью.
Разсматривая общій характеръ дѣятельности Ломоносова, мы убѣждаемся, что выше всего въ этой дѣятельности стояла для него наука, вызвавшая его изъ отдаленной родины и выдвинувшая его впередъ. Наука была новымъ явленіемъ въ русской жизни; она была плодомъ реформы и поколѣніе, слѣдовавшее за временемъ переворота, въ людяхъ мысли и умственнаго труда, не могло не благодарить Петра за это благодѣяніе. Воспитанникъ европейской науки, Ломоносовъ понималъ ея значеніе для своей родины, призванной къ покой жизни; онъ говорилъ, что наука со временемъ должна раскрыть тайныя и пока еще никому незнакомыя богатства Россіи, онъ понималъ, что обширная страна нуждается въ дѣятеляхъ, ученыхъ и образованныхъ; онъ вѣрилъ,
"Что можетъ собственныхъ Платоновъ
И быстрыхъ разумомъ Невтоновъ
Россійская земля раждать".
Онъ утверждалъ, что "нѣтъ ни единаго мѣста въ просвѣщенной Петромъ Россіи, гдѣ бы плодовъ своихъ не могли принесть науки". Такое убѣжденіе, развившееся въ Ломоносовѣ историческимъ характеромъ новой Россіи и знакомствомъ его съ западною наукою, было дѣломъ всей его жизни и всю эту жизнь онъ принесъ наукѣ и постоянному труду. Первый изъ русскихъ, подъ вліяніемъ преобразованія, съ энергіей и увлеченіемъ, онъ взялся за науку и не испугался того громаднаго развитія, которое она представляла въ Европѣ уже и въ его время и,-- за что въ особенности поздніе потомки должны поминать его съ благодарностію, -- онъ смотрѣлъ на науку съ точки зрѣнія пользы, какую она можетъ принести его отечеству. Онъ ждалъ отъ нея непосредственныхъ результатовъ и прямаго блага и желалъ поэтому, чтобъ она имѣла у насъ своихъ, національныхъ представителей, лучше понимающихъ Россію, чѣмъ иностранные наемники. Но дѣйствительность не соотвѣтствовала ни его вѣрѣ, ни его желаніямъ и этимъ можно объяснить его безполезную академическую борьбу съ нѣмцами, на которую онъ растратилъ очень много времени и силъ. Что бы ни примѣшивалось къ этой борьбѣ изъ времени и изъ обстановки Ломоносова, все таки она, какъ національный порывъ, должна быть дорога намъ и одно желаніе Ломоносова: "я видѣть россійскую академію изъ сыновъ россійскихъ желаю" -- оправдываетъ Ломоносова.
Но, перенесенная изъ чужбины не путемъ свободнаго странствованія, какъ обыкновенно переходятъ науки изъ одной страны въ другую, а волею царя-преобразователя, насильно двинувшаго свой народъ, наука должна была получить у насъ своеобразный характеръ и форму, не совсѣмъ выгодную для дальнѣйшаго, прочнаго и полезнаго существованія. Жизнь Ломоносова, съ его жаждою знанія и съ любовію къ наукѣ, человѣка, полнаго силы духовной и воли, представляетъ намъ поучительное зрѣлище. Точно стоитъ онъ въ дремучемъ лѣсу, гдѣ ему приходится одному, безъ помощи и сочувствія, напряженно прокладывать дорогу къ свѣту. Жизнь требуетъ отъ него самой усиленной и разнообразной дѣятельности, требуетъ борьбы съ ея волненіями и ему некогда успокоиться, некогда отдаться по свободному выбору одному какому либо труду, которому бы онъ могъ посвятить себя всецѣло, не развлекаясь ни чѣмъ другимъ. Ломоносовъ вноситъ въ науку свой страстный характеръ, смѣло берясь разомъ за многое, неудовлетворяясь ничѣмъ и вѣчно порываясь впередъ, по мѣрѣ того, какъ въ душѣ его подымались вопросы за вопросами. Любопытно послушать въ этомъ отношеніи собственныя его признанія. "По разнымъ наукамъ, говоритъ онъ, у меня столько дѣла, что я отказался отъ всѣхъ компаній"... Въ другомъ мѣстѣ онъ такъ опредѣляетъ свою дѣятельность: "Ежели кто по своей профессіи и должности читаетъ лекціи, дѣлаетъ опыты новые, говоритъ публично рѣчи и диссертаціи и внѣ оной сочиняетъ разные стихи и проэкты къ торжественнымъ изъявленіямъ радости, составляетъ правила къ краснорѣчію на своемъ языкѣ и исторію своего отечества, и долженъ еще на срокъ поставить, отъ того я ничего больше требовать не имѣю".... "Голова моя много зачинаетъ, да руки однѣ" -- жаловался онъ. Иногда, увлеченный однимъ дѣломъ болѣе прочаго, онъ какъ бы забываетъ прежнюю работу и смотритъ на нее, какъ на что-то второстепенное. Занятый особенно сочиненіемъ русской исторіи, на опасеніе покровителя своего Шувалова, чтобы она не отвлекла его отъ главнаго дѣла, Ломоносовъ отвѣчаетъ ему слѣдующимъ образомъ: "Чтожъ до другихъ моихъ въ физикѣ и химіи упражненіи касается, чтобы ихъ вовсе покинуть, то нѣтъ въ томъ ни нужды ниже возможности. Всякъ человѣкъ требуетъ себѣ отъ трудовъ успокоенія: для того оставивъ настоящее дѣло, ищетъ себѣ съ гостами или домашними препровожденія времени, картами, шашками и другими забавами, а иные и табачнымъ дымомъ; отъ чего я уже давно отказался, за тѣмъ, что не нашелъ въ нихъ ничего, кромѣ скуки. И такъ уповаю, что и мнѣ на успокоеніе отъ трудовъ, которые я на собраніе и на сочиненіе Россійской исторіи и на украшеніе Россійскаго слова полагаю, позволено будетъ въ день нѣсколько часовъ времяни, чтобы ихъ вмѣсто бильярду употребить на физическіе и химическіе опыты, которые мнѣ не токмо отмѣною матеріи вмѣсто забавы, но и движеніемъ вмѣсто лѣкарства служить имѣютъ и сверхъ сего пользу и честь отечеству конечно принести могутъ, едва ли меньше первой" {Сочиненія Л--ва, изданіе Смирдина, T. III. стр. 661--662.}.
Трудъ по заказу, а не по свободному выбору составляетъ другую невыгодную сторону научной дѣятельности Ломоносова и по внѣшней волѣ онъ переходитъ отъ одного дѣла къ другому. За границею готовится онъ быть горнымъ практикомъ и металлургомъ; по возвращеніи на родину, онъ получаетъ въ академіи каѳедру химіи. Онъ химикъ, заваленный работою въ лабораторіи, кромѣ упражненій для лекцій, по поводу присылокъ изъ разныхъ вѣдомствъ, обращиковъ то рудъ, то минераловъ, а между тѣмъ Штатсъ-Контора только ему одному считаетъ возможнымъ заказывать постоянно стихи на иллюминаціи, которыя любилъ тогда дворъ. Ломоносовъ обязана", согласно господствовавшему тогда обычаю въ академіи, доставить къ каждому высокоторжественному дню оду и онъ ставитъ ихъ тремъ императрицамъ и двумъ императорамъ. Въ тѣже празднества, онъ одинъ является ораторомъ въ академіи. Меценаты, которымъ онъ кланяется, рвутъ на части Ломоносова. Воронцовъ требуетъ отъ него мозаическихъ картинъ, Разумовскій -- эмпирическихъ опытовъ и публичныхъ лекцій по физикѣ, Шуваловъ -- русской исторіи и проэкта Московскаго университета. Въ то время какъ у него множество работы въ академіи, онъ получаетъ Высочайшее повелѣніе поставить въ срокъ для императорскаго театра двѣ трагедіи. Ломоносовъ печатаетъ грамматику и металлургію, реторику и физику, переводитъ Анакреона и пишетъ глубокія замѣчанія о нравственномъ и физическомъ состояніи народа, бытъ котораго ему вполнѣ извѣстенъ. Трудно представить, чтобъ посреди этихъ странныхъ контрастовъ, изъ которыхъ сложилась дѣятельность Ломоносова, онъ могъ создать что либо долговѣчное, спокойно задуманное и спокойно выполненное. Честь и слава ему, если, несмотря на перекрестныя требованія, онъ сохранилъ въ трудахъ своихъ и умъ и геніальныя способности.