Между тѣмъ время шло. Шлецеру не давали ни рѣшительнаго отвѣта, ни паспорта въ Германію. Снова подаетъ онъ двѣ просьбы въ академію, но и онѣ остаются безъ дѣйствія. Положеніе его было самое неопредѣленное; оно длилось уже полгода; желаніе разстаться съ Россіей и академіей возростало въ немъ все сильнѣе и сильнѣе, по мѣрѣ препятствій, подымающихся со всѣхъ сторонъ и по мѣрѣ дѣйствій противъ него Миллера и Ломоносова, "Я не требую ничего, кромѣ абшита и паспорта, пишетъ онъ въ просьбѣ и чтобъ получить ихъ готовъ на всѣ требованія академіи согласиться". Снова президентъ поручаетъ разсмотрѣть дѣло Шлецера канцеляріи, состоящей изъ Тауберта и Ломоносова,-- друга и врага его {Матеріалы, стр. 726.}. Ломоносовъ, отзываясь презрительно о Шлецерѣ, называя труды его по русской исторіи ненадобными и иронически подсмѣиваясь надъ его восточнымъ путешествіемъ, заявилъ однакожъ, что онъ желаетъ дать ему полную волю на всѣ четыре стороны, только чтобъ онъ не имѣлъ болѣе никакихъ отношеній къ академіи {Стр. 729.}. Мнѣніе Тауберта, друга, было другаго рода. Онъ предлагалъ: 1) оставить за Шлецеромъ и званіе адъюнкта, и жалованье, давши ему на неопредѣленное время отпускъ въ Германію; 2) прикомандировать къ нему двухъ или трехъ отправляемыхъ за границу учиться студентовъ, съ тѣмъ, чтобъ они подъ его руководствомъ упражнялись въ языкахъ восточныхъ и знакомились съ сѣверною исторіею, что все необходимо для русской; 3) не отбирать отъ него никакихъ рукописей и только взять съ него слово, что онъ не будетъ печатать ничего безъ вѣдома и одобренія академіи и проч. Понятно какими глазами долженъ былъ смотрѣть Ломоносовъ на эти условія, составленныя Таубертомъ, по всей вѣроятности по соглашенію съ самимъ Шлецеромъ. Явилось его мнѣніе на мнѣніе. Онъ сильно возставалъ противъ каждаго предложенія Тауберта и желалъ только развязаться окончательно съ Шлецеромъ, хлопоталъ о томъ, чтобъ академія не заключала съ нимъ никакихъ кондицій. "Чтожъ до паспорта изъ иностранной коллегіи надлежитъ, говоритъ онъ, то исходатайствованіе онаго въ правительствующемъ сенатѣ я принимаю на себя, и неукоснительно обѣщаніе свое исполню, какъ только упомянутой Шлецеръ увѣритъ, что онъ больше отъ академіи ничего не требуетъ, какъ своего отпуску {Стр. 733.}.
Самъ Шлецеръ не терялъ бодрости и сознанія своего достоинства. Чрезъ посредство Тауберта и другихъ, онъ нашелъ легко сильныхъ покровителей. Для нихъ составилъ онъ подробное изложеніе своей жизни въ Петербургѣ и своихъ отношеній къ академіи. Эта записка, переведенная по русски и по французски была распространена въ городѣ, при дворѣ, представлена даже англійскому посланнику, герцогу Бокинэму, обѣщавшему свою помощь. Ему предлагали мѣсто учителя исторіи и географіи при цесаревичѣ, но "такая жизнь, говоритъ онъ, была не по мнѣ. Для человѣческаго счастія и для жизненнаго наслажденія у меня былъ другой маштабъ {Автобіографія, стр. 263.}". Бецкой давалъ ему мѣсто секретаря при академіи художествъ или секретаря при только что основанной медицинской академіи, но Шлецеръ желалъ добиться того, что онъ задумалъ, что представлялъ академіи наукъ. Какими путями удалось ему представить записку о себѣ и о своихъ желаніяхъ Императрицѣ и заинтересовать ее въ свою пользу -- объ этомъ можно найти любопытныя подробности въ его автобіографіи. По приказанію Екатерины II, которая на первыхъ порахъ своего царствованія старалась быть покровительницею ума и талантовъ, всѣ акты Шлецеровскаго дѣла были переданы на разсмотрѣніе статсъ-секретарю ея Теплову. Императрица спросила только чрезъ него у Шлецера объ условіяхъ его будущей службы и 3 января 1765 года подписала указъ Академіи Наукъ, которымъ Шлецеръ опредѣлялся ординарнымъ профессоромъ исторіи на условіяхъ, составленныхъ имъ самимъ и подписанныхъ Тепловымъ {Матеріалы, стр. 733--734.}. Ему открывался полный доступъ ко всякимъ рукописямъ; ему давалось право писать все, только съ одного вѣдома Императрицы.
Тяжелый ударъ нанесенъ былъ этимъ указомъ Ломоносову, за три мѣсяца до его смерти, тѣмъ болѣе, что онъ, надѣясь на своего новаго покровителя Орлова, не ожидалъ ничего подобнаго. Давно ли онъ привѣтствовалъ стихами молодую Императрицу, называя ее "россійскою отрадою", давно ли онъ увѣрялъ себя и другихъ, что она
"Златой наукамъ вѣкъ возставитъ,
И отъ презрѣнія избавитъ
Возлюбленный Россійскій родъ" --
и вотъ ея указомъ нѣмецкій проныра и наглецъ, какъ смотрѣлъ на Шлецера Ломоносовъ, становится рядомъ съ нимъ, заслуженнымъ ученымъ, первымъ изъ русскихъ прославившихъ трудами свое отечество, становится выше его, потому что для Шлецера нарушается академическій уставъ, его сочиненія не разсматриваются академіей; онъ отнимаетъ у него любимое дѣло, исторію дорогой ему родины, дѣло, для котораго онъ забылъ давно уже химію. Еще разъ пытался Ломоносовъ выразить свое неудовольствіе на опредѣленіе Шлецера, которымъ разомъ подрывалось все значеніе его долгой и упорной борьбы за преобладаніе русскаго элемента въ академіи. Онъ доказываетъ, что опредѣленіе Шлецера есть "обида старшимъ, нареканіе природнымъ Россіянамъ, утвержденіе старыхъ академическихъ непорядковъ", съ которыми онъ такъ напряженно ратовалъ {Тамъ же, стр. 733--736.}. Но его голоса никто не слушаетъ; его сторонники, если только они оставались у одинокаго въ петербургскомъ обществѣ, больнаго старика, молчали передъ Высочайшимъ указомъ; его враги торжествовали. "Гонящій въ гробъ недугъ" и горькое сознаніе безплодности своихъ стремленій и борьбы -- должны были наполнить послѣдніе, тяжелые мѣсяцы жизни Ломоносова. Мы не знаемъ съ кѣмъ дѣлился Ломоносовъ своею скорбью, да и дѣлился ли еще? Русская жизнь и теперь не успѣла развить внутренней стороны человѣка, возможности дружбы, сердечно-сознательнаго чувства, которое необходимо ищетъ сочувствія другихъ, а тогда, въ XVIІІ вѣкѣ, она была еще жестче, еще грубѣе. И Ломоносовъ прибѣгалъ къ вину....
Академическая борьба, казалось, составляла всю жизнь Ломоносова, придавала ему энергію и силу. И вдругъ кругомъ его стало пусто. Tot за мѣсяцъ до смерти его, старинный врагъ его и соперникъ Миллеръ уѣхалъ въ Москву начальникомъ основаннаго Екатериной II воспитательнаго дома. На эту должность онъ долженъ былъ промѣнять свою многолѣтнюю академическую дѣятельность и любимыя имъ занятія русской исторіей. Назначеніе Шлецера должно было особенно сильно подѣйствовать на Ломоносова; его жизнь подорвана была разомъ; въ ней не было уже мѣста поддерживающей его борьбѣ и онъ очень скоро умеръ, 54 лѣтъ отъ роду, какъ Петръ В., замѣчаетъ Шлецеръ. Умирая онъ уносилъ съ собою въ гробъ и неосуществленныя надежды на преобразованіе академіи, и горькое убѣжденіе, что его борьба съ нѣмецкой партіей была безплодна, что послѣ смерти его все пойдетъ по старому. Академія тотчасъ же по смерти его задумала почтить память покойнаго торжественнымъ поминаніемъ его заслугъ; она поручила Штелину написать ему похвальное слово, но въ дѣйствительности это былъ только обычный decorum и нѣмецкая партія вѣроятно глубоко радовалась въ душѣ, что избавилась отъ назойливаго, рѣзкаго Ломоносова, который не пропускалъ ни одного случая насолить ей. Послѣ смерти его она явилась господствующею. "Замѣстить его въ канцеляріи медлили, говоритъ, Шлецеръ; Таубертъ остался одинъ директоромъ ея, т. е. дѣйствительнымъ правителемъ всей академіи и мнѣ, его тайному совѣтнику, было недурно при этомъ новомъ порядкѣ вещей" {Автобіографія, стр. 302.}.
Эта безплодность борьбы Ломоносова, которую выставляли юбилейные восторги, какъ примѣръ и образецъ современникамъ -- наводитъ на грустныя размышленія. Цѣлая жизнь тревоги -- и никакихъ результатовъ, и все осталось по прежнему, какъ было до тѣхъ поръ. А между тѣмъ, у вождя этой борьбы были, кажется, всѣ задатки для успѣха; умъ чрезвычайно разнообразный и энергическій, неутомимое трудолюбіе и подвижность въ дѣятельности и наконецъ матеріальная сила. Правда въ характерѣ Ломоносова было довольно недостатковъ чисто національныхъ, сложившихся подъ вліяніемъ продолжительной и оригинальной исторіи родины, подъ вліяніемъ общества и обстановки; правда, и другіе люди, выходившіе за нимъ на ту же дорогу, бравшіеся за то же дѣло, представляютъ подобные же общіе недостатки, но были еще другія причины, независящія отъ личной воли, которыя ставили неодолимыя преграды стремленіямъ, и дѣлали ихъ напрасными. Самое значеніе науки въ нашемъ отечествѣ совершенно иное, чѣмъ тамъ, гдѣ она создалась вѣковыми усиліями и выросла вмѣстѣ съ ростомъ общества, развиваемаго ею. Лозюносовъ, въ борьбѣ своей, будучи первымъ представителемъ у насъ науки, первымъ человѣкомъ, громко заговорившимъ о своемъ значеніи на основаніи умственнаго труда, не могъ вполнѣ опираться на науку, подобно врагамъ своимъ, болѣе счастливитъ давностію знакомства съ нею. Историческія условія дали наукѣ нашей иной характеръ и въ отношеніяхъ Ломоносова къ ней раскрывается его значеніе въ исторіи умственнаго нашего развитія, раскрывается смыслъ его жизни, смыслъ его труда. Большинство юбилейныхъ рѣчей, какъ и слѣдовало ожидать, обратило преимущественное вниманіе на эту сторону значенія Ломоносова. Надобно было показать связь, соединяющую Ломоносова съ нашею современностію, надобно было показать смыслъ его дѣятельности, показать за что цѣнимъ и уважаемъ мы Ломоносова кромѣ безплодной борьбы его иначе юбилей потерялъ бы свое значеніе и восторженныя рѣчи оказались бы пустыми словами.
Посмотримъ, съ нашей точки зрѣнія, въ чемъ заключается достоинство умственнаго труда Ломоносова и какія нити соединяютъ настоящее съ этимъ главнымъ и существеннымъ содержаніемъ жизни великаго русскаго человѣка.