Въ изложеніи русской исторіи Ломоносовъ не ищетъ исторической правды, формъ быта или условій, изъ которыхъ слагалась минувшая жизнь, условій, знаніе которыхъ всегда будетъ поучительно. Живыхъ вопросовъ, которые роднили бы прожитое съ современнымъ -- напрасно искать въ его изложеніи. Цѣль его только славныя дѣла нашихъ предковъ, желаніе доказать, что въ Россіи "толь великой тьмы невѣжества не было, какую представляютъ многіе внѣшніе писатели". Задавшись этою цѣлію, конечно дѣлающею честь его патріотическому чувству, но нарушающею безпристрастіе историка, Ломоносовъ является очень легковѣрнымъ; онъ многому вѣритъ на слово, не повѣряя источниковъ; ему достаточно, если событіе или преданіе служитъ къ славѣ русскаго народа. Конечно, его талантливая натура сказалась и здѣсь, въ дѣлѣ случайно попавшемъ ему въ руки. Нѣкоторые выводы и заключенія его, основанные не на критическомъ изученіи, а на ясномъ пониманіи его геніальнаго ума повторяются почти слово въ слово современною наукою {См. статью С. М. Соловьева объ историческихъ трудахъ Л--ва въ Архивѣ Калачова, Кн. 11. 1., Отд. III, стр. 41.}, но вообще, историческая попытка Ломоносова есть только переложеніе лѣтописи въ современную риторическую форму.
Понятно, что историку съ такими взглядами и достоинствами, далеко не была по сердцу критическая, сухая и недовѣрчивая манера соперника его Миллера въ дѣлѣ изученія русской исторіи. Онъ былъ незнакомъ съ нею, не понималъ и не цѣнилъ ея. Отрицаніе напр. происхожденія названія Москвы отъ Мосоха -- должно было ему казаться отыскиваніемъ пятенъ на блестящей одеждѣ россійскаго тѣла. Здѣсь, въ этомъ, правда современномъ, но неправильномъ взглядѣ на задачу исторіи, надобно, по нашему мнѣнію, искать причинъ вражды Ломоносова къ Миллеру, постоянныхъ желчныхъ нападеній и тяжелыхъ обвиненій, взводимыхъ на Миллера. Точно въ такіе же отношенія Ломоносовъ долженъ былъ вступить и къ молодому ученику Миллера въ русской исторіи, отцу критическаго изученія нашихъ лѣтописей -- извѣстному Шлецеру. Эти отношенія, тяжелыя и непріятныя для Ломоносова, набросили тѣнь на послѣдніе годы его жизни.
Гёттингенскій студентъ Августъ Людвигъ Шлецеръ, долго мечтавшій о путешествіи на Востокъ, а потому изучившій основательно восточные языки, жившій потомъ нѣсколько лѣтъ въ качествѣ домашняго учителя въ Швеціи, гдѣ онъ познакомился съ исторіей скандинавскаго сѣвера, человѣкъ вообще разнообразныхъ свѣдѣній, которыя считалъ онъ необходимыми для своего будущаго путешествія и извѣстный уже въ ученой литературѣ Германіи нѣсколькими историческими сочиненіями, былъ приглашенъ въ Петербургъ Миллеромъ чрезъ посредство Бюшинга. Миллеръ, чувствуя уже старость, но не желая бросать своихъ многолѣтнихъ и любимыхъ занятій русской исторіей, искалъ себѣ помощника; онъ выписалъ Шлецера въ Петербургъ на свой счетъ, далъ помѣщеніе въ своемъ домѣ, познакомилъ его съ иностраннымъ обществомъ русской столицы, гдѣ Шлецеръ пріобрѣлъ вскорѣ сильныя связи и довольный знаніями и способностями Шлецера, рекомендовалъ его въ маѣ 1762 года Разумовскому въ адъюнкты по исторіи, называя такое опредѣленіе "единственнымъ способомъ къ совершенному сочиненію исторіи для славы Имперіи и для пользы всенародной" {Матеріалы, стр. 696.}. Разумовскій только на основаніи этого доклада Миллера, не спросясь конференціи, тогда же назначилъ Шлецера адъюнктомъ въ академію. Шлецеръ былъ человѣкъ въ высшей степени способный и дѣятельный. Изъ его автобіографіи, заключающей въ себѣ описаніе первыхъ (1701--1765) лѣтъ его пребыванія въ Россіи, можно составить понятіе о томъ, какъ постепенно знакомился онъ съ Россісю и ея исторіею, изучая сначала русскій языкъ, потомъ церковно-славянскій, лѣтописи, которыя онъ особенно полюбилъ, собранія Миллеровыхъ матеріаловъ и наконецъ византійцевъ. Нѣсколько мѣсяцевъ Шлецеръ находился въ очень критическомъ положеніи; онъ былъ готовъ воротиться въ Германію, но мѣсто адъюнкта въ академіи, знакомство съ вліятельнымъ и имѣвшимъ доступъ въ знатные дома Петербурга Таубортомъ и наконецъ мѣсто домашняго учителя, доставленное ему послѣднимъ въ домѣ самаго президента академіи и гетмана Малороссіи Разумовскаго -- очень поправили его положеніе. Изъ записокъ Шлецера {Schlözer, S. 119--145.} о жизни его въ домѣ Разумовскаго, гдѣ было устроено нѣчто въ родѣ воспитательнаго заведенія для нѣсколькихъ дѣтей самаго гетмана и для нѣкоторыхъ сыновей другихъ знатныхъ русскихъ: Олсуфьева, Теплова, Козлова, можно видѣть какъ былъ доволенъ Шлецеръ своимъ мѣстомъ и какъ разнообразныя знакомства его въ этомъ домѣ впослѣдствіи были ему полезны.
Шлецеръ, какъ адъюнктъ, не могъ принимать участія въ засѣданіяхъ академической конференціи; въ чемъ положительно состояли работы, поручаемыя ему академіей, намъ неизвѣстно; почему Шлецеръ разошелся съ прежнимъ своимъ покровителемъ Миллеромъ -- мы также не знаемъ. Единственный трудъ его, который долженъ былъ получить извѣстность, была его русская грамматика, писанная на языкѣ нѣмецкомъ, которой одиннадцать листовъ были уже напечатаны въ академической типографіи, когда послѣдовало столкновеніе съ Ломоносовымъ. Но и этотъ трудъ, по всему видимому, возникъ безъ участія академіи. Онъ былъ условленъ между Таубертомъ и Шлецеромъ. "Съ моимъ начальникомъ (по педагогическому институту Разумовскаго, гдѣ Таубертъ былъ главнымъ), говоритъ Шлецеръ, я много разъ" разсуждалъ о русскомъ языкѣ. Не только при переводѣ указовъ, но и при пользованіи передаваемыми мнѣ рукописями, встрѣчались мѣста, которыя не могли мнѣ объяснить никакая грамматика и никакой лексиконъ. Таубертъ зналъ языкъ, но безъ всякихъ философскихъ свѣдѣній; часто дѣлалъ ему я такіе вопросы и возраженія, которые приводили его въ затрудненіе. Естественно заходила рѣчь между нами о существовавшихъ тогда русскихъ грамматикахъ и чаще всего разумѣется о Ломоносовской, считаемой образцовою. Съ помощію моей общей грамматики, я указалъ Тауберту на множество неестественныхъ правилъ у Ломоносова, на ненужныя подробности, съ такою ясностію, что ему сдѣлалось досадно почему онъ самъ того не замѣтилъ". Слѣдствіемъ всего этого было то, что Таубертъ поручилъ Шлецеру въ началѣ 1763 года написать русскую грамматику, обѣщаясь напечатать ее на счетъ академіи {Тамъ же, стр. 167--168.}. Печатаніе это было пріостановлено нападками Ломоносова.
Если вѣрить собственнымъ разсказамъ Шлецера, то въ матеріальномъ отношеніи онъ былъ довольно обезпеченъ сначала, но иною представлялась ему петербургская жизнь для научныхъ цѣлей. Не покидая задуманнаго имъ давно желанія ѣхать на Востокъ, онъ смотрѣлъ на мѣсто адъюнкта при академіи только какъ на средство къ тому, но не нашелъ сочувствія къ своему плану ни въ Миллерѣ, ни въ Таубертѣ -- двухъ близкихъ къ нему академикахъ. Они не понимали его и предлагали путешествіе по Россіи, но Шлецеръ, мечтавшій объ Аравіи и Палестинѣ, не могъ равнодушно слышать о курильцахъ и якутахъ {Тамъ же, стр. 193.}. Больше всего въ научныхъ петербургскихъ занятіяхъ интересовало Шлецера изученіе русскихъ лѣтописей и вѣроятно, уже сознавая въ этомъ отношеніи успѣхи его, нѣкоторые академики обѣщали ему въ будущемъ мѣсто Миллера и званіе россійскаго исторіографа съ 1200 рублями жалованья, но Миллеръ былъ крѣпкій старикъ и не думалъ покидать свое мѣсто. Адъюнктскимъ жалованьемъ и положеніемъ Шлецеръ не могъ быть доволенъ; отъ разныхъ предлагаемыхъ ему учительскихъ мѣстъ въ кадетскихъ корпусахъ онъ отказался и наконецъ пришелъ къ тому убѣжденію" что и литературныя цѣли его и экономическіе разсчеты заставляютъ выѣхать изъ Россіи. Въ перспективѣ было давно уже обѣщанное ему мѣсто профессора въ Гёттингенскомъ университетѣ, гдѣ онъ учился.
Подъ вліяніемъ этихъ соображеній, въ началѣ мая 1764 года, онъ подалъ въ канцелярію академіи доношеніе, прося у ней во первыхъ трехмѣсячный отпускъ въ Германію для излѣченія болѣзни и во вторыхъ, представляя по латыни обращикъ своихъ занятій русской исторіей "опытъ россійской древности, собранной изъ греческихъ авторовъ" {Матеріалы, стр. 698.}, просилъ академію высказать до отъѣзда его мнѣніе о его трудахъ и можетъ ли онъ въ будущемъ разсчитывать на мѣсто ординарнаго академика. Канцелярія, въ которой главнымъ членомъ былъ Ломоносовъ, не находя съ своей стороны препятствій къ отпуску Шлецера, перенесла вопросъ о заслугахъ его въ общее академическое собраніе. Шлецеръ говоритъ, что онъ вовсе не былъ знакомъ съ Ломоносовымъ и даже боялся его {Автобіографія, стр. 204.}, но сверхъ его ожиданія, послѣдній не противоречилъ его отпуску. Собраніе потребовало отъ Шлецера плана его будущихъ занятій.
Исполняя это требованіе, Шлецеръ представилъ очень скоро два плана. Одинъ "Мысли о способѣ разработки древней русской исторіи" былъ обширный планъ ученаго и критическаго изученія памятниковъ русской исторіи, о какомъ и не слыхивали современные русскіе историки. Какъ пробу своей способности быть русскимъ историкомъ, Шлецеръ предлагалъ написать исторію только по собраніямъ и сочиненіямъ Ломоносова и Татищева. Другой планъ состоялъ въ изданіи популярныхъ русскихъ руководствъ или книгъ для общаго знакомства съ наукою. Главною дѣятельницею въ этомъ трудѣ должна была быть богатая русская академія. "Ея призваніе, говоритъ Шлецеръ не состоитъ только въ томъ, чтобъ дѣлать открытія для всего міра и науки вообще; русскій міръ ближе къ ней". На себя Шлецеръ бралъ составленіе руководствъ по исторіи, географіи и статистикѣ и надѣялся вполнѣ на успѣхъ, разсчитывая на любовь русскихъ къ чтенію. "Я мечталъ, говоритъ онъ, какъ космополитъ и патріотъ".
Планы Шлецера получили сначала одобреніе со стороны большинства академиковъ, но противниками явились Миллеръ и Ломоносовъ, всегда расходившіеся въ своихъ мнѣніяхъ и только на этотъ разъ согласные. Едва только услышалъ Ломоносовъ, что рѣчь идетъ о русской исторіи и о занятіяхъ ею Шлецера, какъ тотчасъ же сдѣлалъ докладъ президенту, что Шлецеръ не имѣетъ свѣдѣній въ русской исторіи, что мѣста ему нѣтъ въ академіи, такъ какъ оно занято Миллеромъ и Фишеромъ; притомъ онъ самъ пишетъ русскую исторію {Матеріалы, стр. 700.}. Тоже самое, но болѣе подробно и рѣзко высказалъ онъ и въ конференціи. Онъ сожалѣетъ о Шлецеровомъ "безразсудномъ предпріятіи" заниматься русской исторіей и извиняетъ его только тѣмъ, что онъ взялся за это дѣло не по своей волѣ, а по совѣту другихъ. Отрицая знаніе Шлецера русскаго языка, и защищая свою монополію въ русской исторіи, онъ обвиняетъ его въ "безмѣрномъ хвастовствѣ и безпременныхъ требованіяхъ" и выставляетъ себя и свои Филологическія познанія, какъ недосягаемый образецъ для Шлецера. "Онъ же, говоритъ о себѣ Ломоносовъ, и предъ прочими своими согражданами пріобрѣлъ въ отечествѣ своемъ особливую похвалу во всемъ, что до языка и древностей россійскихъ принадлежитъ; но сему не можно ли почесть за неразсуднаго и наглаго, ежели онъ (г. е. Шлецеръ) похочетъ сравниться съ вышеупомянутымъ" {Стр. 704.}. Сравняться съ Ломоносовымъ, о чемъ конечно и не думалъ Шлецеръ, идя но совершенно противоположной дорогѣ,-- безстыдство и наглость съ его стороны. Мнѣніе Миллера не было высказано въ такихъ рѣзкихъ выраженіяхъ, но и оно было не въ пользу Шлецера; оно было даже гораздо опаснѣе, по собственному замѣчанію Шлецера, который считаетъ даже обязанностію подробно опровергнуть его въ своей автобіографіи {Стр. 225--230.}. Миллеру не хотѣлось чтобъ Шлецеръ и остался при академіи и занимался русской исторіей, особенно по русскимъ источникамъ, имъ самимъ издаваемымъ и онъ внесъ, между прочимъ, въ свое мнѣніе темную фразу: "не должно совѣтовать, чтобъ иностранцу, ищущему своего счастія не въ Россіи, давать въ руки такія извѣстія, которыя онъ можетъ впредь употребить не по здѣшнему намѣренію".
"Едва только я успѣлъ проснуться, 3 іюля 1764 года, разсказываетъ Шлецеръ, какъ услышалъ съ шумомъ вдыхавшій на нашъ дворъ экипажъ. Таубертъ быстро вбѣжалъ въ мою комнату и встревоженнымъ голосомъ просилъ, чтобъ я какъ можно скорѣе собралъ все рукописное, что взято мною у него. Рукописи Вольтера лежали въ порядкѣ; разбросанное я собралъ немедленно, но особенно настоятельно Таубертъ требовалъ рукописныхъ фоліантовъ о козакахъ. Всѣ эти груды бумагъ слуга отнесъ въ экипажъ Тауберта и онъ тотчасъ уѣхалъ" {Автобіографія, стр. 233.}.
Тревога эта и испугъ Тауберта произошли оттого, что Сенатъ, на основаніи "доношенія" Ломоносова, указывавшаго въ немъ на выѣздъ Шлецера за море, и на то что у него есть русскія рукописи, изданіе которыхъ за границею предосудительно для Россіи, далъ въ тотъ день указъ Канцеляріи объ отобраніи ихъ отъ Шлецера и немедленномъ представленіи въ Сенатъ. Доносъ Ломоносова, какъ онъ самъ сознавался потомъ, основывался на заявленіи Миллера. Началось Формальное слѣдствіе о рукописяхъ. Оказалось, что у Шлецера были списаны только торговый уставъ царя Алексѣя Михайловича и новгородскій лѣтописецъ. Шлецеру дали вопросные пункты и Таубертъ, другъ Шлецера, желая по.мочь ему, сталъ распространять но Петербургу смѣлые отвѣты Шлецера на запросы академіи. Разумовскій, возвратившійся въ Петербургъ изъ Лифляндіи, узнавъ о городскихъ толкахъ, тотчасъ же взялъ къ себѣ всѣ бумаги по этому дѣлу, а отъ Ломоносова потребовалъ отвѣта, для чего онъ мимо его "яко главнаго командира академіи" утруждалъ сенатъ. Въ отвѣтѣ Ломоносовъ говоритъ, что онъ имѣлъ "довольныя причины" для такого рода дѣйствія и доказываетъ, что Шлецеръ человѣкъ вредный для Россіи. Онъ былъ и рекомендованъ Миллеромъ, человѣкомъ, "которой въ двухъ коммиссіяхъ подозрительнымъ признанъ публично въ рассужденіи непозволенныхъ переписокъ и занозливыхъ мнѣній о Россіи"; въ самой грамматикѣ Шлецера "внесены досадительныя Россіянамъ мнѣнія"; въ ней показалъ онъ себя только способнымъ издавать о Россіи ругательныя извѣстія {Матеріалы, стр. 713--716.}. Грамматика эта сильно раздражала Ломоносова. Онъ возмущался, что Шлецеръ, "зная свою слабость и вѣдая искуство, труды и успѣхи въ словесныхъ наукахъ природныхъ Россіянъ, необинулся приступить къ оному (русскому языку) и какъ бы нѣкоторый пигмей поднялъ Альпійскія горы". Нападая на сравнительный методъ Шлецера, онъ обвиняетъ его и въ оскорбленіи религіознаго чувства народа (въ производствѣ слова дѣва) и въ оскорбленіи россійскаго дворянства, котораго высочайшій степень (Князь) онъ производитъ отъ слова Knecht, что по нѣмецки холопъ. "Изъ сего, оканчиваетъ Ломоносовъ свое мнѣніе, заключить должно, какихъ гнусныхъ пакостей не наколобродитъ въ Росскихъ древностяхъ такая допущенная въ нихъ скотина " {Сочиненія Л--ва, т. I, стр. 762--763.}. Послѣднимъ обстоятельствомъ Ломоносовъ особенно думалъ повредить Шлецеру въ обществѣ своихъ знатныхъ покровителей. Слова его дѣйствительно произвели впечатлѣніе и о Шлецерѣ вездѣ заговорили {Автобіографія, стр. 254. За мнимое оскорбленіе дворянства русскаго, Шлецеру отмстилъ извѣстный Эминъ. Въ своей "Россійской исторіи" (СПБ. 1767, стр. 36) онъ, par représailles, доказывалъ, что нѣмецкое названіе König (konung) сходно съ русскимъ словомъ конюхъ.}.