Эти занятія русской исторіей навлекли Миллеру вскорѣ множество непріятностей. Ломоносовъ говоритъ, что онъ "вмѣсто общаго государственнаго историческаго дѣла больше упражнялся въ сочиненіи родословныхъ таблицъ, въ угожденіе приватнымъ знатнымъ особамъ". Дѣйствительно Миллеръ, для уясненія темныхъ періодовъ русской исторіи, много работалъ надъ родословными таблицами великихъ и удѣльныхъ князей и царей московскихъ; очень можетъ быть, что онъ доводилъ свои изслѣдованія до современниковъ, но трудъ его былъ необходимъ для русской исторіи и въ немъ онъ нажилъ себѣ врага, извѣстнаго составителя записокъ о Петрѣ Великомъ, коммисара 9 класса Крекшина. Вопросъ шелъ о Фамиліи Романовыхъ, генеалогическую таблицу которой составилъ Крекшинъ и представилъ Сенату. Послѣдній отдалъ все дѣло на разсмотрѣніе академіи и она, послѣ довольно продолжительныхъ споровъ, признала истину за Миллеромъ. Крекшинъ тогда уже, получивъ случайно въ свои руки разныя выписки изъ иностранныхъ писателей, сдѣланныя Миллеромъ, видѣлъ въ нихъ "поносительныя, ложныя и укорительныя дѣла". По его доносу эта рукопись была отобрана отъ Миллера и запечатана. Крекшинъ не забылъ своего пораженія въ спорѣ съ Миллеромъ. Съ этихъ поръ начинаются самыя сильныя непріятности для ученаго. Было около того же времени перехвачено письмо Делиля къ Миллеру о состояніи академіи; въ немъ нашли "презрительныя рѣчи" для академіи; по именному указу наряжена была слѣдственная коммисія въ академической канцеляріи; бумаги Миллера были опечатаны и самъ онъ содержался подъ арестомъ. Дѣло это однако не получило дальнѣйшаго хода.
За то знаменитое дѣло по поводу рѣчи Миллера "О происхожденіи народа и имени Руссовъ" имѣло рѣшительное вліяніе на судьбу Миллера и, благодаря усиліямъ русской партіи въ академіи, получило печальный исходъ. Рѣчь эта была приготовлена Миллеромъ къ дню торжественнаго собранія Академіи Наукъ, назначеннаго въ день тезоименитства Императрицы Елисаветы Петровны, 5 сентября 1749 года, на которомъ вмѣстѣ съ Миллеромъ долженъ былъ читать также и Ломоносовъ. Она была написана и уже напечатана по латыни; Миллеръ сдѣлалъ ея русскій переводъ для того, чтобъ выпустить въ публику. Содержаніе ея было извѣстное мнѣніе перваго русскаго академика Байера о происхожденіи варяго-руссовъ отъ скандинавовъ, развитое болѣе подробнымъ образомъ. Написанная рѣчь эта была послана въ Москву, гдѣ вмѣстѣ съ дворомъ, находился тогда президентъ академіи Разумовскій и секретарь его Тепловъ. Они одобрили рѣчь въ латинскомъ подлинникѣ и отправили ее для предварительнаго прочтенія въ общемъ собраніи академиковъ. И здѣсь въ ней не нашли ничего предосудительнаго, въ русскомъ переводѣ; послѣ нѣсколькихъ небольшихъ замѣчаній, она отдана была въ типографію. Между тѣмъ почему-то торжественное собраніе академіи было отложено до дня восшествія на престолъ (25 ноября) и въ этотъ промежутокъ времени Крекшинъ распустилъ по городу слухи, что, въ рѣчи Миллера "находится многое, служащее къ уменьшенію чести русскаго народа {Собственныя слова Миллера. См. упомянутую статью г. Соловьева, стр. 436. Этимъ снимается съ Л--ва обвиненіе въ доносѣ, высказанное Шлецеромъ въ его Несторѣ (I. 92).}. Тогда Шумахеръ составилъ коммисію изъ профессоровъ Фишера, Штруба, Тредіаковскаго, Ломоносова и адъюнктовъ Крашенинникова и Попова для освидѣтельствованія рѣчи, "не отыщется ли въ оной чего для Россіи предосудительнаго" {Матеріалы, стр. 132.}.
Главныя мнѣнія о диссертаціи Миллера принадлежатъ Тредіаковскому и Ломоносову (прочіе или выражались очень уклончиво, или шли за Ломоносовымъ, преувеличивая его мнѣніе) и нельзя не отдать полной справедливости мнѣнію нашего перваго ученаго труженика, высказанному скромно, съ полнымъ уваженіемъ къ наукѣ и съ научными пріемами. Тредіаковскій нашелъ, "что сочинитель по своей системѣ съ нарочитою вѣроятностію доказываетъ свое мнѣніе". "Когда я говорю, продолжаетъ онъ, что сочинитель сея рѣчи съ нарочитою вѣроятностію доказываетъ свое мнѣніе; то разумѣю, что авторъ доказываетъ токмо вѣроятно, а не достовѣрно. Мнѣ его вѣроятность кажется нарочита, по которой онъ имя Россіи и Россіянъ, прежде бывшихъ Славянъ, производитъ отъ Варягъ; но сія его вѣроятность по та у меня будетъ нарочита, пока кто другой большія и достовѣрнѣйшія не подастъ врассужденіи сего. Сверхъ всего того нѣтъ, почитай ни единаго въ свѣтѣ народа, котораго первоначаліе не было бъ темно и баснословно. Слѣдовательно, я не вижу, чтобъ во всемъ Авторовомъ доказательствѣ было какое предосужденіе Россіи: развѣ токмо сіе одно можешь быть, какъ мнѣ кажется предосудительно, что въ Россіи, о Россіи, по Россійски, предъ Россіянами говорить будетъ чужестранный и научитъ ихъ такъ, какъ будто они ничего того по нынѣ не знали: но о семъ разсуждать не мое дѣло" {Стр. 757.}. Мнѣніе же Ломоносова совершенно противоположно. Онъ доказываетъ, что рѣчь Миллера "весьма недостойна, а росскимъ слушателямъ и смѣшна и досадительна". Воспитанный въ школѣ кіевскаго Синопсиса и хроники Стрыйковскаго, Ломоносовъ долженъ былъ враждебно смотрѣть на иностранца, "носившаго въ область русской исторіи первые, еще робкіе пріемы ученой европейской критики. Онъ нападаетъ на Миллера, за чѣмъ онъ ничего не упоминаетъ о предкахъ славянъ и теряетъ тѣмъ случай къ похвалѣ славянскаго народа. "Ибо, какъ извѣстно, что Скифы Дарія персидскаго царя, Филиппа и Александра, царей македонскихъ, и самихъ римлянъ не устрашались, но великія имъ отпоры чинили, и побѣды надъ ними одерживали, по сему легко заключить можно, что народъ славянской былъ весьма храбрый, который преодолѣлъ мужественныхъ скифовъ" и пр. У Миллера же на всякой страницѣ русскихъ бьютъ, скандинавы являются побѣдителями. Стоя за честь Россіи, Ломоносовъ оспариваетъ, что Аскольдъ, Диръ и Ольга -- имена скандинавскія. Аскольдъ значитъ обоюдный топоръ или "оскордъ"; Диръ происходитъ отъ слова деру, "якобы драчъ"; Ольга названа "отъ облегченія матери своея рожденіемъ". Ломоносовъ возмущается словами Миллера: ошибки Несторъ; по его мнѣнію "весьма продерзостно и хулительно" выражаться такъ о святомъ. Онъ нападаетъ и на слогъ Миллера и на недостатокъ въ немъ риторизма. Все мнѣніе Ломоносова сводится къ тому, что Миллеръ сознательно и преднамѣренно оскорбилъ русскій народъ своею рѣчью.
Мнѣніе Ломоносова, Попова и Крашенинникова, которые шли еще дальше его, восторжествовало. Рѣчь Миллера была осуждена и запечатана, но дѣло этимъ не кончилось. По жалобѣ Миллера на пристрастіе его критиковъ, выбранныхъ изъ людей лично къ нему нерасположенныхъ, президентъ распорядился вновь разсмотрѣть его рѣчь въ общемъ собраніи членовъ академіи. Начался цѣлый длинный и Формальный судъ, диспутъ между Миллеромъ и его врагами, длившійся болѣе года. Нѣмецкіе академики были освобождены отъ участія въ засѣданіяхъ, частію потому, что они не знали Россіи, частію потому, что дѣло это не касалось ихъ профессіи и Миллеръ остался лицомъ къ лицу съ возбужденной противъ него русской партіей. "Какихъ же не было шумовъ, браней и почти дракъ?" говоритъ Ломоносовъ {Стр. 069.}. Миллеръ однако не уступалъ ему въ горячности и выходилъ изъ себя при слѣдствіи и это конечно еще болѣе повредило ему. Бумаги по этому дѣлу составили очень большой Фоліантъ. Ломоносовъ, Тредіаковскій и другіе должны были вновь писать мнѣнія, болѣе доказательныя, болѣе обширныя. Мнѣніе Тредіаковскаго, написанное, какъ онъ самъ говоритъ, безъ соперничества (намекъ на Ломоносова), снова выигрываетъ своимъ тономъ, скромными учеными пріемами и уваженіемъ къ наукѣ. Онъ согласенъ съ Миллеромъ, допускаетъ рѣчь его къ печати, съ нѣкоторыми исправленіями для того "дабы нѣкоторымъ строптиваго характера людямъ (опять намекъ) не подать ни малыя причины къ осужденію и порицанію автора". Ломоносовъ же прямо выставляетъ "не мало опасныя разсужденія" рѣчи, видитъ соблазнъ для православія, въ томъ, что по доказательствамъ Миллера славяне въ Новгородѣ поселились послѣ временъ апостольскихъ, тогда какъ церковь русская ежегодно вспоминаетъ о приходѣ Св. апостола Андрея Первозваннаго въ Новгородъ къ славянамъ ("изъ сего мнѣнія, прибавляетъ онъ, не воспослѣдовала бы нѣкоторая критика на премудрое учрежденіе Петра Великаго о кавалерскомъ орденѣ Св. Апостола Андрея") и пр. въ томъ же родѣ {Стр. 770. Полное мнѣніе Л--ва о рѣчи Миллера до сихъ воръ не напечатано.}.
Враги Миллера побѣдили и за эту несчастную рѣчь онъ былъ "штрафованъ пониженіемъ чина въ адъюнкты" и лишенъ ректорскаго званія въ университетѣ. Прежнія права и возможность участвовать въ засѣданіяхъ конференціи возвращены ему были не ранѣе 1754 года {Стр. 009.}. Конечно главную роль обвинителя во всемъ этомъ слѣдствіи игралъ Ломоносовъ, не пропускавшій съ тѣхъ поръ ни одного случая, чтобъ повредить Миллеру. Враждебныя отношенія ихъ не прерывались и не измѣнялись къ лучшему до самой смерти Ломоносова; видно, что они были сильны, потому что Ломоносовъ жаловался даже С. Петербургской губернской канцеляріи на безчестье, нанесенное ему Миллеромъ. Такъ, передъ печатаніемъ "Сибирской исторіи" въ 1751 году, онъ снова въ ней нашелъ "много вещей печати недостойныхъ". По поводу разсмотрѣнія 2-го тома этой "Сибирской исторіи", Ломоносовъ "жалуясь, что онъ много терпѣлъ отъ Миллера ругательствъ и обидъ, просилъ уволить его отъ историческаго собранія и академія позволила ему заниматься разборомъ на дому. Въ прощеніи Миллера и возвращеніи ему прежнихъ обязанностей ректора университета и секретаря конференціи, въ порученіи ему географическаго департамента и въ увеличеніи жалованья,-- Ломоносовъ видитъ только желаніе Шумахера возвысить личнаго врага его и укрѣпить его противъ Ломоносова. Въ 1757 году въ журналѣ Миллера "Ежемѣсячныя сочиненія" печаталось сочиненіе академическаго переводчика Полетики "о началѣ, возобновленіи и распространеніи ученія и училищъ въ Россіи". Миллеръ просилъ отдѣльныхъ оттисковъ для автора и канцелярія распорядилась по этому случаю разсмотрѣть статью Полетики. Ломоносовъ нашелъ, что ее печатать непристойно, потому что въ ней не упоминается ни о какихъ школахъ въ Россіи съ X по XVII вѣкъ, притомъ говорится только о школахъ кіевскихъ, а о московскихъ ни слова. Критика Ломоносова была въ этомъ случаѣ, по справедливому замѣчанію самаго автора, Полетики -- напрасною и Миллеръ въ донесеніи своемъ въ канцелярію, отдавалъ полную справедливость статьѣ, вызываясь съ своей стороны, отвѣчать за каждое ея слово и доказывая, что канцелярія не должна вмѣшиваться въ ученыя дѣла {Стр. 324--325.}. Очевидно нападеніе на статью была придирка со стороны Ломоносова, желавшаго помѣшать успѣху Миллерова журнала, въ которомъ онъ не помѣстилъ въ теченіе десяти лѣтъ ни одной статьи и на который всегда смотрѣлъ враждебно. Ломоносовъ былъ уже тогда членомъ академической канцеляріи. По его настоянію, безъ сомнѣнія, Миллеру былъ сдѣланъ выговоръ за то, что онъ отрицалъ власть канцеляріи въ разборѣ сочиненій и признавалъ вредъ для изданія, при ея вмѣшательствѣ въ дѣла журнала. Объ этой продерзости было донесено президенту, съ просьбою положить предѣлы его самовольству, а печатаніе продолженія статьи Полетики запрещено. Напрасно протестовалъ Миллеръ, говоря, что нападеніе идетъ отъ одного Ломоносова, стараго врага его, что Шумахеръ и Таубертъ даже вовсе не читали статьи Полетики, напрасно жаловался онъ, что въ такихъ обстоятельствахъ не можетъ издавать своего полезнаго журнала,-- академическая канцелярія сдѣлала постановленіе, которымъ обвиняла Миллера во "всякихъ ябедническихъ проискахъ" и опредѣляла, что онъ показалъ "древнюю вкорененную зависть, злобу и необузданное властолюбіе и презрѣніе людей честныхъ, которые объ общемъ добрѣ радѣютъ и пресѣкаютъ его коварные проступки, которые всегда показывали, что онъ приводя академическій корпусъ въ замѣшательство чрезъ вредное и безчестное униженіе другихъ себя ищетъ возвысить". Эта записка Ломоносова, представленная президенту, была почти формальнымъ доносомъ на Миллера {Стр. 331.}. Изъ очень обыкновеннаго дѣла вышелъ цѣлый процессъ: его раздула личная вражда, которой было такъ много между академиками прошлаго столѣтія и Ломоносовъ вообще не пропускаетъ случая задѣть Миллера, повредить ему.
Сдѣлавшись въ 1754 году конференцъ-секретаремъ академіи, Миллеръ велъ обширную переписку съ заграничными и русскими учеными въ теченіе одиннадцати лѣтъ, сочинялъ протоколы засѣданій, издалъ семь томовъ "комментарій" и въ теченіе десяти лѣтъ издавалъ, съ нѣмецкимъ постоянствомъ и трудолюбіемъ, свой въ высшей степени полезный журналъ, состоящій изъ оригинальныхъ и переводныхъ статей, происхожденіе которыхъ большею частію обязано ему одному. Кромѣ того, онъ трудился надъ составленіемъ карты Россіи. Къ 1757 году дана была особая инструкція географическому департаменту академіи, гдѣ Миллеръ былъ членомъ, и Ломоносовъ, которому порученъ былъ этотъ департамента, потребовала, въ 1759 году отчета, что сдѣлано въ немъ въ два года. Найдя остановки за, сочиненіи атласа, и узнавъ, изъ донесеній адъюнктовъ Трускота и Шмидта, что Миллеръ, отвлекаемый другими дѣлами, мало занимается географіей, Ломоносовъ тотчасъ же представилъ президенту, что Миллера можно уволить отъ географическаго департамента, что "для исправнаго наименованія урочищъ долженъ быть природной россіянинъ" {Стр. 397.}. Представленіе Ломоносова не было однакожъ уважено и Миллеру, оправдывавшемуся тѣмъ, что показанія адъюнктовъ ложны, подтверждено только ходить въ засѣданія географическаго департамента и заниматься составленіемъ атласа. Черезъ нѣсколько лѣтъ оказалось, что и подъ главнымъ смотрѣніемъ Ломоносова, географическій департаментъ ничего не дѣлалъ; карты и атласъ не составлялись и не издавались и Разумовскій вмѣсто Ломоносова назначилъ туда главнымъ членомъ Миллера въ 1703 году. Ломоносова" же, въ своихъ объясненіяхъ всю вину слагаетъ на Миллера {Стр. 575--585.}.
Но высшая степень вражды Ломоносова къ Миллеру раскрывается въ зломъ доносѣ, поданномъ имъ президенту въ январѣ 1701 года {Стр. 488--496.}. Здѣсь опозорена вся полезная, многотрудная дѣятельность Миллера и самъ онъ выставляется врагомъ Россіи. "Господинъ Миллеръ не только пишетъ, но и печатаетъ ложь и общество обманываетъ". Онъ обвиняется въ томъ, что ведетъ непозволенную переписку съ заграничными учеными (Ломоносовъ подозрѣвалъ, что по его проискамъ напечатаны о немъ невыгодные отзывы въ лейпцигскомъ ученомъ журналѣ), не исполняетъ указовъ канцеляріи, дѣлаетъ "подкопы и подрывы" академическимъ начинаніямъ, что онъ въ теченіе тридцати лѣтъ службы не читалъ ни одной лекціи и порочитъ въ городѣ проэкты уставовъ гимназіи и университета, составленные Ломоносовымъ, что онъ "ни единаго не выпустилъ въ свѣтъ сочиненія, гдѣ бы не было великаго множества пустоши и нерѣдко досадительной и для Россіи предосудительной ". Это самое главное обвиненіе, на которое съ особенною силою налегаетъ Ломоносовъ. По его словамъ, въ "Ежемѣсячныхъ Сочиненіяхъ" много важныхъ политическихъ ошибокъ, и въ нихъ и въ другихъ своихъ изданіяхъ, Миллеръ "всѣваетъ занозливыя рѣчи", напр. отдаетъ предпочтеніе чувашамъ въ чистоплотности передъ русскими; на нѣмецкомъ языкѣ печатаетъ исторію смутнаго времени и Бориса Годунова, "самую мрачную часть россійской исторіи; изъ чего иностранные народы худыя будутъ выводить слѣдствія о нашей славѣ. Или нѣтъ другихъ извѣстій и дѣлъ россійскихъ, гдѣ бы по послѣдней мѣрѣ и добро съ худомъ въ равновѣсіи видѣть можно было?" Однимъ словомъ, по мнѣнію Ломоносова, Миллеръ "высматриваетъ пятна на одеждѣ россійскаго тѣла, проходя многія истинныя ея украшенія. Это цѣль Миллера, а не наука, онъ политическій преступникъ; онъ сознательно желаетъ вреда Россіи. Миллеръ просилъ защиты у Теплова отъ злобы Ломоносова, котораго онъ называетъ enragé. "Croyez moi, Monsieur, пишетъ онъ, Lomonosoff est un furieux, armé d'un couteau à la main. Il ruinera toute l'Académie". Въ особенности онъ жалуется на его невыносимый деспотизмъ {Чтенія въ Общ. Ист. и Др. 1865 г., No 1. отд. V. стр. 141.}.
Русская историческая критика давно уже высказала свое сужденіе о Миллерѣ, объ этомъ "знаменитомъ трудолюбцѣ"" котораго разнообразныя, добросовѣстныя и критическія, на сколько возможна была тогда историческая критика, изслѣдованія, чрезвычайно полезны для русскаго историка. Она съ уваженіемъ отзывается также и о благородной, честной личности нѣмецкаго ученаго, поставленнаго судьбою и любовію къ наукѣ въ негостепріимную, дикую и грубую среду, гдѣ мало было людей, которые могли бы оцѣнить его заслуги и защитить его самаго {"Никто не принималъ близкаго участія въ судьбѣ Миллера, говоритъ г. Соловьевъ, никто не заботился о его выгодахъ, и врагамъ его давалась полная возможность притѣснять его. Отчего же это происходило? оттого, что Миллеръ не былъ искателемъ, не умѣлъ напоминать о себѣ, лишній разъ побывать здѣсь и тамъ, лишній разъ поклониться; привыкши къ занятіямъ кабинетнымъ, къ жизни семейной, онъ былъ робокъ, застѣнчивъ; онъ думалъ, что исполняя честно свои обязанности, работая безъ устали день и ночь, можетъ этимъ ограничиться, не долженъ думать ни о чемъ другомъ, и видѣлъ какъ люди, думавшіе всего менѣе объ исполненіи своихъ обязанностей, о честномъ трудѣ, опережали его, и ставши наверху, ненавидѣли его какъ живой, хотя и молчаливый укоръ. Современникъ, T. XLVII Отд. II, стр. 139.}. Время сгладило обвиненія, такъ изобильно сыпавшіяся на него при жизни; оно отняло значеніе у тѣхъ нападеній, которыя часто повторялись его врагами, увлекавшимися борьбою. Странное дѣло, въ то самое время, когда Ломоносовъ и его сторонники обвиняли Миллера въ нелюбви къ Россіи, въ желаніи нанести ей вредъ и опорочить ея исторію передъ народами европейскими, за границею ходили о немъ слухи, что онъ особенно преданъ выгодамъ Россіи {Тамъ же, стр. 138.}. Шлецеръ говоритъ о немъ, какъ о поклонникѣ русской чести, какъ о человѣкѣ чрезвычайно сдержанныхъ мнѣній, которыя въ тогдашнихъ обстоятельствахъ Россіи легко могли быть очень рѣзкими {S. 29: "Für Russlands Ehre, das ihn doch bis dahin sehr vernachlässigt hatte, war er ein warmer Patriot; und über die Gebrechen der damaligen Regierung, die niemand besser kannte, als er, war er äusserst zurückhaltend".}. Главный недостатокъ Миллерова характера заключался въ излишней пылкости, и раздражительности, разумѣется еще увеличивавшихся отъ тѣхъ мелкихъ притѣсненій, которыя окружали его по возвращеніи изъ Сибири. Современники положительно также говорятъ о его самовластіи, деспотизмѣ и нетерпимости, которыя порождали ему множество враговъ. Но недостатокъ этотъ извинителенъ. Шлецеръ сравниваетъ его съ другимъ знаменитымъ нѣмцемъ въ русской службѣ, имѣвшимъ одинакія свойства характера, съ Минихомъ. Эти рѣзкія черты ихъ характера возбуждала и еще усиливала окружавшая ихъ тупая и извращенная среда. Ломоносовъ, имѣвшій такіе же недостатки характера, разъ столкнувшись съ Миллеромъ, долженъ былъ необходимо сдѣлаться врагомъ его. Частію ложно понятое патріотическое чувство, но болѣе всего другая, личная причина должна была послужить поводомъ къ этой враждѣ. Ломоносовъ столкнулся съ нимъ на одномъ поприщѣ, въ разработкѣ русской исторіи, въ чемъ они пошли совершенно по разнымъ дорогамъ.
Русской исторіей Ломоносовъ сталъ заниматься случайно, не по призванію и безъ всякой подготовки, а по вызову Шувалова, смотрѣвшаго на него какъ на литературный геній, который можетъ писать обо всемъ и во всякомъ родѣ. Вѣроятно Шуваловъ докладывалъ о немъ императрицѣ и она сама въ 1753 году объявила Ломоносову на придворномъ куртагѣ, въ Москвѣ, куда онъ ѣздилъ хлопотать о фабрикѣ, что "охотно желала бы видѣть Россійскую исторію, написанную его штилемъ" {Матеріалы, стр. 067 и 780.}. Главное дѣло въ этой исторіи былъ слѣдовательно штиль, или образъ выраженія, тотъ условно-риторическій тонъ изложенія, которымъ отличались историки XVIII вѣка и которому не чуждъ и Карамзинъ. Изъ отчетовъ Ломоносова о своихъ занятіяхъ, подаваемыхъ имъ въ академію, видно, что онъ читалъ источники по русской исторіи: Нестора, Русскую Правду, Кромера, византійскихъ лѣтописцевъ и сѣверныхъ латинскихъ хронистовъ {Стр. 463 и 187.}, стараясь но возможности скоро осуществить желаніе императрицы и Шувалова. Къ концу 1758 года была написана имъ первая часть "Древней Россійской исторіи", до смерти Ярослава или до 1054 года, но въ печати "сія желаемая въ обществѣ", по словамъ его книга, явилась уже послѣ смерти Ломоносова, въ 1766 году. При жизни своей онъ успѣлъ однако издать въ 1760 году небольшое руководство, названное имъ "Краткій Россійскій Лѣтописецъ" {Сочиненія Л--ва, изданіе Смирдина, T. III. стр. 76.} и посвященное имъ будущему наслѣднику престола Павлу Петровичу, для того, чтобъ царевичъ могъ познакомиться съ "геройскими подвигами праотцевъ своихъ". Въ этихъ двухъ небольшихъ сочиненіяхъ заключались труды Ломоносова по русской исторіи, но изъ нихъ, при всей ихъ незначительности, можно составить понятіе и о взглядѣ его на русскую исторію и о способѣ пониманія ея событій и объ изложеніи ихъ.
Исторія Ломоносова есть грудъ ритора, панегирикъ прошедшему, возможный только въ эпоху похвальныхъ рѣчей и хвалебныхъ одъ. Торжественный тонъ ея, въ которомъ самъ историкъ и современные ему читатели видѣли главное достоинство историческаго изложенія, былъ необходимъ. Исходя изъ той мысли, что народъ россійскій уже "на высочайшій степень величества, могущества и славы достигнулъ", что герои темной русской старины въ величіи доблестей своихъ нисколько не уступаютъ героямъ древней Греціи и древняго Рима, Ломоносова, увѣренъ, что о подвигахъ ихъ не знаютъ потому, что въ нашемъ отечествѣ "есть недостатокъ въ искусствѣ, каковымъ греческіе и латинскіе писатели своихъ героевъ въ полной славѣ предали вѣчности". Это искусство, блестящіе образцы котораго встрѣчаются между древними историками, гдѣ скульптурные образы героевъ были выраженіемъ соотвѣтствующей имъ жизни и дѣйствительности, а не риторскимъ украшеніемъ, составляло идеалъ Ломоносова. Имъ онъ думалъ замѣнить дѣйствительное, критическое изученіе исторіи. Исторія съ этой точки зрѣнія получаетъ художественный и наставительный характеръ; къ звуку трубы этой вѣщей Кліи должно прислушиваться человѣчество. "Велико есть дѣло смертными и преходящими трудами, говоритъ Ломоносовъ, дать безсмертіе множеству народа, соблюсти похвальныхъ дѣлъ должную славу, и пренося минувшія дѣянія въ потомство и въ глубокую вѣчность, соединить тѣхъ, которыхъ натура долготою времени раздѣлила". Произведенія такого историческаго искусства тверже и долговѣчнѣе металла и мрамора; они "стихіи строгость и грызете древности презираютъ". Оттого исторія даетъ вѣчные уроки людямъ и на рубежѣ русской исторіи встрѣчается подобный урокъ. Ломоносовъ видитъ большое сходство ея съ римской исторіей и дѣлая сравненіе это, находитъ только одно несходство, "что римское государство гражданскимъ владѣніемъ возвысилось; само державствомъ пришло въ упадокъ. Напротивъ того разномысленною вольностію Россія едва не дошла до крайняго разрушенія; самодержавствомъ же, какъ съ начала усилилась, такъ и послѣ несчастливыхъ временъ умножилась, укрѣпилась, прославилась".