Напрасно искать въ подобной жизни умственной дѣятельности, для которой готовился Ломоносовъ за границею. Наука дѣйствительно составляла насущную потребность нашего отечества, оно давно нуждалось въ ней, чтобъ надѣлѣ принадлежать къ европейскимъ государствамъ, въ жизнь которыхъ вошло довольно насильственнымъ образомъ. Но наука эта должна была получить совершенно практическій характеръ, условленный реформою Петра В. Россія не знала средствъ, зарытыхъ въ ея громадныхъ и почти дикихъ пространствахъ, а между тѣмъ средства эти требовались на каждомъ шагу. Ни дорогъ, ни капиталовъ, ни торговли, ни промышленности и только одно земледѣліе, въ своемъ первобытномъ, патріархальномъ видѣ, едва дававшее крестьянину возможность не умереть съ голоду. Надъ этимъ бѣднымъ міромъ царила позолоченная, блестящая внѣшность. Вмѣсто науки мы видимъ риторику, оды, фразы или пустую и безплодную ученость. Рѣзкимъ доказательствомъ крайностей, существовавшихъ въ то время въ русскомъ обществѣ можетъ служить то обстоятельство, что даже такой положительный умъ, какимъ былъ Ломоносовъ, хорошо понимавшій нужды Россіи, заводитъ въ странѣ, гдѣ 9/10 народонаселенія ходитъ безъ сапогъ,-- бисерную фабрику и думаетъ ею принести общественную пользу. Многое нужно было Россіи въ ту пору, Задача подымалась за задачею. Россія нуждалась въ людяхъ, въ ихъ умственной дѣятельности, а между тѣмъ, изучая общество, окружавшее Ломоносова, мы видимъ, что онъ одинъ только выходитъ впередъ посреди множества блѣдныхъ, своекорыстныхъ, личностей, что только одинъ онъ является борцомъ за русскую мысль и за русскую науку, которыя любитъ больше всего. Повидимому вся тяжесть работы и громадность задачъ падаетъ только на одни его выносливыя плечи. Онъ ни отъ чего не отказывается и за все берется и дѣятельность его, не сосредоточенная ни на чемъ долго, невольно раздробляется. Намъ, позднимъ потомкамъ, собиравшимся на юбилеѣ поминать ее, она представляется почти неуловимою. Ломоносовъ становится въ положеніе работника, которому данъ заказъ извнѣ и назначенъ срокъ исполненія. въ этой дѣятельности мы почти вовсе не видимъ свободнаго участія воли. Съ другой стороны ничтожность всего его окружавшаго и богатыя геніальныя способности, которыми онъ былъ одаренъ, невольно возбуждали его гордость, давали ему высокое о себѣ мнѣніе и заставляли его браться за рѣшеніе самыхъ разнообразныхъ задачъ, что не давало ему возможности успѣха. Такое невыгодное положеніе Ломоносова понимали уже и современники его {Seine Eitelkeit artete in Barbaren Stolz aus, der allen Menschen, sonderlich seinen Subalternen, unausstehlich wurde. Und eben diese hohe Einbildung von sich, verleitete ihn sich mit einer Menge der heterogensten Dinge abzugeben. War er bei seinen par Fächern geblieben, so war er wahrscheinlich gross darin geworden: nun blieb er selbst in diesen mittelmässig und dünkte sich doch in allen übergross. Schlözer, S. 219.}.
Дѣятельная жизнь Ломоносова проходила въ кругу Академіи Наукъ и касалась на столько современнаго общества, Іла сколько сама академія приносила пользы Россіи. Участіе же ["академіи въ русскомъ развитіи было однакожъ весьма незначительно. Основанная по мысли великаго преобразователя, желавшаго имѣть въ ней подъ рукою людей практической науки, которые бы помогали ему въ его преобразовательномъ дѣлѣ, эта де-Сьянсъ академія, какъ называли ее тогда въ высшемъ свѣтѣ и оффиціальныхъ бумагахъ, мало по малу обратилась въ замкнутое общество, чуждое странѣ и преслѣдующее отвлеченныя цѣли науки. Призванная двигать впередъ науку и учить русскихъ людей, эта академія, сколокъ большинства тогдашнихъ академій европейскихъ, заводимыхъ современною модою государей "ad plausum exterorum", но выраженію Вольфа, не удовлетворяла вполнѣ ни первому ни второму своему назначенію. Для того, чтобъ наука двигалась впередъ, необходимо, чтобъ она имѣла органическую связь съ страною, а такое отношеніе ея къ Россіи въ ту нору было немыслимо; учить же русскій народъ академики были не въ состояніи и потому, что не знали, какъ иностранцы, Россіи и ея потребностей, были незнакомы съ языкомъ народа, и потому, что наука ихъ, чуждая по большей части окружающей жизни, была безплодна. Это вдвойнѣ невыгодное отношеніе академіи къ Россіи было ясно сознано Ломоносовымъ и послужило источникомъ долгой, почти безполезной и не принесшей результатовъ его академической борьбы, въ которую входила также и значительная доля стремленія къ господству и власти въ академіи. На эту борьбу Ломоносовъ къ сожалѣнію растратилъ много умственныхъ силъ, много времени, которое при его талантахъ могло быть употреблено въ другомъ дѣлѣ съ большею пользою. Но борьба эта была необходима и неизбѣжна. Ему, какъ человѣку мыслящему, поставленному въ непосредственныя сношенія съ академіей, отказаться отъ нея было невозможно. Притомъ, она дѣлаетъ честь ему.
Имена только нѣкоторыхъ нѣмецкихъ ученыхъ русской академіи, посреди которыхъ жилъ и дѣйствовалъ Ломоносовъ, съ которыми онъ ссорился часто, пользуются извѣстностію у насъ, потому что они принимали значительное участіе въ образованіи нашего отечества и доставили о немъ научныя свѣдѣнія. На эту нѣмецкую академію однакожъ, нѣмецкую, потому что нельзя было образовать ее тогда изъ русскихъ членовъ, въ теченіе болѣе чѣмъ столѣтіе, возводилось очень много обвиненіи, русское общественное мнѣніе, не смотря на всю свою незначительность, высказывалось о ней очень враждебнымъ образомъ, даже до послѣдняго времени. Обыкновенный упрекъ ея существованію состоитъ въ томъ, что академія возникла у насъ въ такую пору, когда Россіи нужны были элементарныя школы, когда не наука въ ея послѣдней, учено-самостоятельной формѣ была для насъ необходима, а простое умѣнье читать, простая грамота. Упрекъ этотъ разрушается самъ собою при общемъ представленіи о государственномъ смыслѣ реформы. Петру и его преемникамъ необходимы были люди свѣдущіе и ученые, которые могли бы разработать еще неизвѣстныя государству силы Россіи. Очень понятно, что такихъ людей въ то время могла намъ дать только одна сосѣдняя Германія, уже богатая наукою и признанная наша учительница. Ученая нѣмецкая колонія на Васильевскомъ Острову, состоящая часто изъ людей, соединенныхъ между собою родственными связями, представляла въ своемъ удаленіи отъ страны довольно темныхъ сторонъ. Пришельцы изъ страны образованной въ страну дикую, гордые сознаніемъ духовнаго развитія своей родины, они должны были съ высока смотрѣть на русскихъ, обиженныхъ своей исторіей. Составляя отдѣльную корпорацію, далекую отъ окружающей жизни, нѣмецкіе академики увлекались часто духомъ своекорыстія, выдвигали впередъ близкихъ людей изъ интересовъ личныхъ, ставили деньги выше знанія, выше благородныхъ цѣлей науки. Но упрекъ въ своекорыстіи тоже довольно общій упрекъ. Нѣмцы академики были приглашаемы въ страну чужую, какъ наемники, за деньги; они и смотрѣли на себя, какъ на наемниковъ. Цѣль ихъ заключалась въ томъ, чтобъ сдѣлать наемное дѣло честнымъ образомъ, получить за него побольше денегъ и потомъ уѣхать домой на отдыхъ, на безбѣдное существованіе пенсіей. Въ чужой странѣ было имъ все чуждо, кромѣ ихъ дѣла и мы, русскіе, должны благодарить нѣкоторыхъ изъ нихъ, что они честно служили этому дѣлу, имѣвшему прямое отношеніе къ намъ, хотя въ честномъ исполненіи обязанностей для нихъ не было высоко-гражданскаго подвига, а личный интересъ. Наука въ каждой странѣ получаетъ тогда только значеніе, когда служеніе ей, со стороны лицъ, посвятившихъ себя наукѣ, есть и порывъ духа и высокое гражданское чувство. Тогда имена ея представителей не умрутъ въ памяти потомковъ. Наука по найму, наука за хорошее жалованье мало по малу должна обратиться въ ремесло, а ея представители и жрецы -- въ чиновниковъ, болѣе или менѣе усердію исполняющихъ свое дѣло. Всякая корпорація, состоящая изъ подобныхъ личностей, пусть не будетъ въ ней ни одного нѣмца, пусть вся она состоитъ изъ коренныхъ русскихъ, невольно увлечется своекорыстными стремленіями и въ среду свою приметъ только тѣхъ, кто будетъ ей вторить. Имена ея членовъ забудутся потомствомъ.
Чуждая странѣ и ея жизненнымъ потребностямъ, академія находилась однакожъ въ близкихъ отношеніяхъ съ дворомъ и со всѣмъ, что имѣло власть при дворѣ. Она походила нѣсколько на театральную контору и очень часто составляла прожекты и церемоніалы придворныхъ увеселеній: иллюминацій, фейерверковъ, аллегорическихъ картинъ и т. п. Торжественныя собранія ея происходили всегда въ дни тезоименитствъ и рожденія, или въ дни празднованія восшествія на престолъ и коронацій императрицъ. На этихъ собраніяхъ академики должны были говорить панегирики. Нужна ли была ода на случай или аллегорическая картина для украшенія какого либо придворнаго празднества или театральная пьеса и т. п., -- Статсъ-контора тотчасъ же дѣлала заказъ академіи и торопила ее. Академики должны были издавать вѣдомости и календарь; къ нимъ, какъ въ справочное мѣсто, обращались за самыми разнородными свѣдѣніями и понятно, при такомъ значеніи де-Сьянсъ академіи въ Петербургѣ, тотъ изъ членовъ ея, который больше другихъ, по выраженію современника, отличался своими "galante Studien", больше другихъ и выигрывалъ. Такихъ лицъ въ академіи, въ ея положеніи, было тогда довольно. Академики вращались въ темномъ мірѣ придворныхъ интригъ, наперерывъ другъ передъ другомъ низкопоклонничали и льстили знатнымъ, старались угождать имъ всѣми способами и, разумѣется, нѣмецкіе члены академіи выигрывали гораздо больше. За ними была давность привычки, имъ принадлежало умѣнье жить и внѣшнія приличія, ихъ лесть была тоньше, а ихъ знанія "галантнѣе". Придворная знать, не отличавшаяся уваженіемъ къ родному, была на ихъ сторонѣ, а потому всякая борьба съ ними была тяжела и не обѣщала въ будущемъ результатовъ. Ломоносовъ съ своею борьбою въ академіи, увлекавшею его иногда до несправедливости, трудился напрасно: его дѣло не выиграло.
Тотчасъ по пріѣздѣ Ломоносова въ Петербургъ, академія, вѣроятно для испытанія пріобрѣтенныхъ имъ знаній, поручила ему привести въ порядокъ и составить каталогъ принадлежащаго ей минералогическаго кабинета {Матеріалы Билярскаго, стр. 9.}. Академикъ Амманъ, разсматривавшій эту работу, остался ею доволенъ. Еще прежде, въ августѣ, онъ представилъ въ академію, вмѣстѣ съ своими товарищами, воротившимися вѣроятно въ одно время съ нимъ изъ за границы, два латинскихъ разсужденія по физикѣ и химіи, какъ обращики своихъ трудовъ, прося конференцію разсмотрѣть ихъ и сказать о нихъ свое мнѣніе {Свѣдѣніе это, сохраненное Новиковымъ въ его "Опытѣ словаря", подтверждается документами. См. Сборникъ Куника, стр. 194.}. Но адъюнктомъ физическаго класса сдѣланъ онъ былъ не вдругъ (8 января 1742 года) и то только послѣ прошенія на Высочайшее имя, написаннаго но пунктамъ, въ которомъ онъ долженъ былъ прописать всѣ свои достоинства, что онъ "всѣ указанныя ему за границею науки принялъ, въ физикѣ, химіи и натуральной гисторіи горныхъ дѣлъ такъ произошолъ, что онымъ другихъ учить и къ тому принадлежащія полѣзныя книги съ новыми инвенціями писать можетъ". Ломоносовъ говоритъ, что онъ неоднократно просилъ академію объ опредѣленіи, но она "никакого рѣшенія не учинила" и онъ "принужденъ быть въ печали и огорченіи". Въ заключеніе Ломоносовъ обѣщается быть полезнымъ отечеству {Тамъ же, стр. 7. Мы не знаемъ былъ ли это тогдашній обычай въ академіи, но каждое повышеніе Л-ва происходило только вслѣдствіе подобныхъ прошеній по пунктамъ.}.
Печаль и огорченіе, въ которыхъ находился Ломоносовъ, не имѣя средствъ для жизни въ Петербургѣ, не помѣшали ему однакожъ продолжать начатые имъ за границею поэтическіе опыты. Разомъ вступилъ онъ въ міръ напыщенной придворной поэзіи, въ которомъ принимала такое участіе петербургская академія. Петербургъ былъ полонъ тогда риторическимъ восторгомъ но случаю недавняго вступленія на престолъ Іоанна III, этого несчастнаго царевича, печальной жертвы дворцовыхъ переворотовъ прошлаго вѣка, убитаго впослѣдствіе въ тюрьмѣ въ состояніи идіотизма. Академія, въ иллуминаціи и фейерверкѣ, ею сочиненныхъ, изображала его то восходящимъ солнцемъ въ образѣ Аполлона, то молодымъ лавровымъ деревомъ, которое обнимаетъ колѣнопреклоненная Россія {См. Описаніе фейерверка, сочиненное по нѣмецки профессоромъ аллегоріи Штелинымъ и переведенное вѣроятно Л-мъ въ "примѣчаніяхъ къ Вѣдомостямъ" 1741 года. Уч. Зап. Академіи Наукъ по І и III Отд. 1855. T. III, стр. 267--270.}. И Ломоносовъ, можетъ быть самостоятельно, а можетъ и но заказу академіи, воспѣлъ праздникъ рожденія ребенка-императора (12 Авг.), отъ имени "веселящейся Россіи" {Въ царствованіе Елисаветы и Екатерины II считалось государственнымъ преступленіемъ упоминать самое имя Іоанна III и все, что напоминало его, истреблялось самымъ усерднымъ образомъ. По этой причинѣ двѣ оды Л-ва, написанныя въ честь ему (Уч. Зап. А. Н. Т. III, стр. 271 -- 284) не вошли въ собраніе его сочиненіи и были имъ самимъ забыты.}. Онъ поетъ о любви своей къ нему:
Породы Царской Вѣтвь прекрасна,
Моя Надежда, Радость, Свѣтъ,
Щастливыхъ дней Аврора ясна,
Монархъ, Младенецъ райской цвѣтъ,