Сообщая о томъ, что онъ воротился въ Марбургъ и живетъ у друзей инкогнито, Ломоносовъ пишетъ, что не теряетъ даромъ времени, а занимается алгеброй, съ цѣлію примѣненія ея къ химіи и физикѣ. Путешествіе также принесло ему пользу и Ломоносовъ утѣшаетъ себя тѣмъ, что видѣлъ знаменитые города, имѣлъ въ нихъ случай говорить съ нѣкоторыми опытными химиками, посѣтилъ ихъ лабораторіи и точно обозрѣлъ горныя работы въ Гессенѣ и Зигенѣ. Въ письмѣ выражается замѣчательная самостоятелыюсть, образованная трудомъ, лишеніями и несчастіями. Постепенно выростаетъ въ духѣ Ломоносова гордое сознаніе своихъ достоинствъ, и своей умственной силы, которое не покидало его никогда. "Я увѣренъ, пишетъ онъ къ Шумахеру, что Вы, по естественной добротѣ своей не отвергнете меня, несчастнаго, и не погубите во мнѣ человѣка, который уже въ состояніи служить Ея Величеству и быть полезнымъ отечеству". Онъ ставитъ себя гораздо выше недавняго своего учителя Генкеля, котораго могутъ считать глубокимъ ученымъ только незнающіе его близко. "Я не желаю, говоритъ онъ, мое незначительное, но основательное знаніе промѣнять на его науку". Онъ, по словамъ его, дѣлаетъ тайну изъ самыхъ обыкновенныхъ химическихъ процессовъ, которые можно найти въ любомъ учебникѣ, а строеніе горъ можно гораздо лучше узнать отъ простаго штейгера, который всю жизнь проводитъ въ минахъ, чѣмъ отъ него. "Естественную исторію, продолжаетъ Ломоносовь, надобно изучать не въ комнатѣ Генкеля, изъ его ящичковъ и коробочекъ, но нужно самому посѣтить различные горные заводы и рудники, самому изучать на мѣстѣ положеніе и свойства горъ и земли и отношенія другъ къ другу находящихся въ нихъ минераловъ". Съ этою цѣлію онъ просилъ Шумахера освободить его отъ тиранской власти его преслѣдователя и, продолжая еще нѣсколько времени высылку стипендіи, позволить ему еще пробыть въ Гарцѣ, или въ другомъ мѣстѣ, гдѣ бы онъ могъ усовершенствовать свое знакомство съ горнымъ дѣломъ. Если онъ даромъ истратитъ деньги и на этотъ разъ не оправдаетъ довѣрія академіи, Ломоносовъ рѣшался подвергнуться всякому наказанію и въ самое короткое время обѣщалъ доставить надлежащія свидѣтельства въ своихъ познаніяхъ и труды свои.
Шумахеръ, письмомъ отъ 28 Февраля 1741 года къ Вольфу, переселившемуся въ это время, по вступленіи на прусскій престолъ Фридриха II, въ Галле, прилагая вексель въ 100 р., требовалъ немедленнаго отправленія Ломоносова въ Петербургъ {Тамъ же, стр. 185.}. Того же числа писалъ онъ Ломоносову, чтобъ по полученіи денегъ, онъ ѣхалъ въ Любекъ и оттуда отправлялся въ Петербургъ, какъ только вскроется море. Вольфъ въ отвѣтъ на это, отъ 25 апрѣля, увѣдомлялъ академію, что письмо и вексель онъ переслалъ въ Марбургъ къ одному изъ своихъ друзей для передачи Ломоносову съ подтвержденіемъ торопиться въ Россію. Онъ поручился даже въ долгахъ Ломоносова, около ста талеровъ. Черезъ два мѣсяца послѣ этой переписки, 8 іюня 1741 года, Ломоносовъ былъ уже въ Петербургѣ.
Здѣсь оканчиваются положительныя, подтвержденныя недавно изданными матеріалами свѣдѣнія о заграничной жизни Ломоносова. Но въ запискахъ Штелина, близкаго къ нему академика, присутствовавшаго при смерти Ломоносова, запискахъ, послужившихъ основаніемъ для всѣхъ нашихъ скудныхъ свѣдѣній о біографіи Ломоносова, сохранилось еще нѣсколько данныхъ, которыя, къ сожалѣнію, теперь уже нельзя провѣрить критически {Черты и анекдоты для біографіи Ломоносова, взятые съ его собственныхъ словъ Штелинымъ. Они напечатаны (въ переводѣ Ѳ. Б. Миллера), съ собственноручной тетради Штелина, принадлежавшей г. Погодину въ Москвит. 1830 г., No I, отд. III, стр. 1 и сл.}. Нѣкоторыя изъ этихъ данныхъ очевидно романическаго свойства; другія, хотя и не подтвержденныя документами, имѣютъ положительный характеръ.
Мы знаемъ, что Ломоносовъ, осенью 1740 года, просился у академіи въ Гарцъ для посѣщенія извѣстныхъ въ этихъ горахъ рудниковъ. Изъ обнародованной переписки академіи мы не знаемъ ничего объ этой поѣздкѣ, но въ запискахъ Штелина, который въ этомъ случаѣ ссылается на протоколы академической канцеляріи, говорится положительно, что академія дала ему просимое позволеніе, что онъ посѣщалъ рудники въ Гарцѣ и познакомился съ извѣстнымъ тогда въ Германіи ученымъ по металлургіи и химіи, камеръ-ратомъ брауншвейгской службы Крамеромъ {Johann Andreas Cramer (1710--1777) былъ замѣчательнымъ ученымъ того времени по тѣмъ спеціальностямъ, которыя Л-въ изучалъ за гриницсю. Очень можетъ быть, что его сочиненіе "Anfagsgründe der Metallurgie", если не было вполнѣ переведено, то послужило основаніемъ для сочиненія Л-ва: "Первыя основанія металлургіи или рудныхъ дѣлъ" СПБ. 1763. 8°. Г. Тихонравовъ, въ статьѣ своей о Смирдинскомъ изданіи сочиненій Л-ва (Моск. Вѣд. 1832 г., No. 46), прямо называетъ сочиненіе Л-ва переводомъ, основываясь на Санктпетербургскихъ Ученыхъ Вѣдомостяхъ 1777 г., No. 21. Показаніе послѣднихъ невѣрно и самъ Л-въ и академія никогда не называли этого сочиненія переводомъ. Ср. Матеріалы Вилярскаго, стр. 50$ и 625.}. Съ нимъ прожилъ онъ нѣсколько времени {Хронологія Штелина вообще недостовѣрна. Поѣздку въ Гарцъ онъ относитъ къ 1740 году, но Л-въ упомянулъ бы о ней въ приведенномъ нами письмѣ. Она могла быть только въ 1741 году.}. Академія назначила ему отправиться черезъ Любекъ, но по свидѣтельству Штелина, Ломоносовъ, угрожаемый за долги тюрьмою, бросилъ семейство свое, тайно бѣжалъ изъ Марбурга, по знакомой уже ему дорогѣ въ Белгію и Голландію, по Рейну, надѣясь изъ послѣдней страны отправиться на родину. Въ окрестностяхъ Дюссельдорфа произошло извѣстное приключеніе съ прусскими вербовщиками. Здѣсь онъ сдѣлался королевско-прусскимъ рейтаромъ и въ качествѣ новобранца попалъ въ прусскую крѣпость Безель. Бѣгство его изъ этой крѣпости давало каждому біографу Ломоносова по красивой страницѣ. Перебѣжавъ чрезъ прусскую границу въ Вестфалію, которая тогда находилась еще подъ верховною властію епископа, Ломоносовъ, въ качествѣ саксонскаго студента, черезъ Аригеймъ и Утрехтъ, прибылъ въ Амстердамъ. Отсюда русскій повѣренный въ дѣлахъ Ольдекопь отправилъ его на шлюбкѣ въ Гагу, къ нашему послу Головкину. Па этотъ разъ Головкинъ далъ ему средства воротиться въ Россію изъ Амстердама. Во время этого возвратнаго пути Ломоносовъ видѣлъ вѣщій сонъ, который можно найти въ любой его біографіи. Вѣроятно онъ передавалъ его Штелину.
Столь же неясно, какъ этотъ возвратъ на родину, представляется женитьба и отношенія Ломоносова къ женѣ. Будущая жена его вѣроятію была его студенческою страстію. О личности ея мы имѣемъ самыя противорѣчащія свѣдѣнія. Штелинъ называетъ се дочерью портнаго, хозяина квартиры гдѣ жилъ Ломоносовъ. Шлецеръ {А. L. Schlözer's Oeffentliche u. Privatleben von ihm selbst beschrieben. Götting.1802. S. 218.}, собравшій о Ломоносовѣ также біографическія свѣдѣнія, по разсказамъ въ томъ обществѣ гдѣ онъ жилъ, называетъ жену его прачкою. Безъ сомнѣнія могло быть и то и другое. Звали ее Елисавета Христина Цильхъ {Статья г. Сухомлинова, стр. 163.} и въ церковной книгѣ реформатской церкви, гдѣ происходила свадьба (6 іюня 1740), она называется дочерью умершаго члена городской думы и церковнаго старосты. По всей вѣроятности жена Ломоносова была бѣдною дѣвушкою. Въ противномъ случаѣ едва ли бы и состоялась свадьба, да и Ломоносову не зачѣмъ было бы бросать ее въ Марбургѣ и одному бѣжать въ Россію. Изъ Голландіи онъ писалъ женѣ, чтобъ она была спокойна и ждала отъ него извѣстій. По пріѣздѣ однакожъ въ Петербургъ, окруженный новою жизнію, которая требовала усиленной дѣятельности, онъ не вспоминалъ объ оставленной имъ на чужбинѣ женщинѣ, тѣмъ болѣе, что едва ли считалъ ее женою, такъ какъ былъ вѣнчанъ съ нею по реформатскому обряду. Между тѣмъ въ Марбургѣ 1 января 1742 года у него родился сынъ, который умеръ черезъ мѣсяцъ и только черезъ годъ послѣ этого событія, бѣдная женщина, напрасно ждавшая извѣстій отъ мужа, рѣшилась обратиться къ нашему посланнику графу Головкину съ вопросомъ о мужѣ, написавъ и къ нему письмо. Оно было переслано въ Петербургъ къ канцлеру графу Бестужеву, который и потребовалъ отъ Ломоносова отвѣта. О бракѣ этомъ никто не зналъ въ Петербургѣ и уличенный въ немъ, Ломоносовъ долженъ былъ послать женѣ своей письмо и сто рублей денегъ на дорогу. Лѣтомъ того же года, изъ Любека, жена явилась къ Ломоносову съ своимъ братомъ и съ дочерью {Г. Сухомлиновъ, отыскавшій въ церковномъ архивѣ Марбурга, сына Ломоносова, ничего не говоритъ о дочери. Если показаніе Штелина справедливо, то эта дочь или не была записана, или г. Сухомлиновъ пропустилъ ее, или она была рождена до брака. Послѣднее вѣроятное предположеніе разрушаетъ наивную вѣру его собесѣдника пастора въ возможность такого случая.}. Обстоятельство это скоро сдѣлалось извѣстнымъ въ Петербургѣ и даже дошло до свѣдѣнія Императрицы. Цѣломудренная Елисавета Петровна не допускала между своими подданными незаконнаго сожительства и Ломоносовъ былъ обвѣнчанъ русскимъ обрядомъ. Жена академика, не смотря на свое темное происхожденіе, вела себя достойнымъ образомъ {"Sic zeigte sich als Stats Rätin allgemein, als еще sehr würdige Frau". Schlözer, ibid.}.
Наконецъ Ломоносовъ на родинѣ, въ Петербургѣ. Собираніе силъ кончилось. Начинается его дѣйствительное служеніе отечеству, служеніе наукѣ, для которой онъ готовился, примѣненіе къ окружающей его дѣйствительности запаса силъ нравственныхъ и умственныхъ, запаса воли и талантовъ, запаса свѣдѣній, вынесенныхъ имъ изъ европейской школы. Успѣхъ служенія Ломоносова во многомъ зависѣлъ отъ того общества, въ которомъ онъ жилъ йотъ ближайшей среды, гд!" онъ дѣйствовалъ. Двадцать четыре года длится эта жизнь, порывающаяся безостановочно во всѣ стороны, жизнь полная лихорадочной тревоги и самой неутомимой, порывистой дѣятельности. Въ этой жизни сгорѣлъ Ломоносовъ и представляя себѣ эту жизнь, исполненную борьбы и тревоги, вслѣдствіе тѣхъ обстоятельствъ, въ которыя она была поставлена, позднему біографу Ломоносова остается только напряженно искать: гдѣ же результаты этой борьбы, гдѣ же плодъ этой тревожной жизни? Послѣдующая жизнь Ломоносова выставляется передъ нами тяжелымъ подвигомъ и безостановочною борьбою, на которую потрачено много силъ и душевныхъ и тѣлесныхъ. Типъ Ломоносова, поднявшійся передъ нами посреди юбилейныхъ воскуреній, представляется какъ бы олицетвореніемъ ума и духа цѣлой страны, воплощеніемъ въ одномъ человѣкѣ всѣхъ ея духовныхъ стремленій. Образъ любимаго Ломоносовымъ царя-реформатора, кажется невольно носился въ воображеніи его: такъ много было между ними общаго. Академическій періода, жизни Ломоносова, уясненный теперь, благодаря матеріаламъ, изданнымъ къ юбилею, изображаетъ намъ всего Ломоносова и все его дѣло.
II.
Человѣку, который подобно Ломоносову возвратился домой послѣ долгаго пребыванія въ чужой землѣ, гдѣ посреди устроенной жизни онъ готовился къ умственному труду, весьма было бы трудно найтись въ кругу родной жизни. Германія и Россія въ XVIII вѣкѣ, въ умственномъ отношеніи представляются странами, крайне противоположными. Въ первой давно уже видна наука, постепенно развивающаяся, постепенно проникающая государство, близкая къ жизни и помогающая ей въ ней создалась уже литература, богатая мыслію и внѣшними формами, далекая, правда, еще отъ того, чтобъ быть выразительницею общественнаго мнѣнія, но и послѣднее еще робко и неясно. Еще не создалось то богатое духовное единство страны, замѣнившее единство политическое, уничтожившее разрозненность и какъ бы восполнившее печальныя послѣдствія Вестфальскаго договора. Но уже и теперь, въ ту пору, какъ нашъ великій человѣкъ сидѣлъ на скамейкѣ Марбургскаго университета, предвидѣлось будущее духовное значеніе Германіи. Ломоносовъ, приглядываясь и прислушиваясь къ окружающей его жизни, которой многимъ былъ обязанъ, могъ понимать значеніе мысли и знанія, какъ силы двигающей, могъ сознать въ себѣ самомъ силу таланта и достоинство духа. Его сильный характеръ желалъ примѣненія пріобрѣтеннаго имъ духовнаго запаса къ дѣйствительности и стремился къ дѣятельности. Происходя изъ простаго народа, онъ безъ сомнѣнія любилъ этотъ народъ, желалъ ему добра и готовился принести на пользу ему и свои таланты и свои пріобрѣтенія въ чужой землѣ. Къ сожалѣнію, встрѣченное имъ на родинѣ имѣло такія свойства, которыя должны были скорѣе помѣшать его духовной дѣятельности, чѣмъ вызвать ее, или по крайней мѣрѣ направить ее по ложной дорогѣ, условливаемой общимъ характеромъ русской исторіи XVIII вѣка. Прикосновеніе родной земли, казалось, должно было не придать ему силу, какъ баснословному Антею, а парализировать ее.
Взволнованная на поверхности революціоннымъ движеніемъ реформы и страдательно спокойная въ глубинѣ, Россія представляла во время Ломоносова зрѣлище страны, въ которой хладнокровный наблюдатель нашелъ бы много печальныхъ сторонъ. Вся жизнь ея была чѣмъ то искусственнымъ, потому что насильно стягивалась въ одну сторону, къ одному, незначительному по числу петербургскому обществу. Въ этомъ обществѣ, желѣзною волею Петра В. собравшемся посреди ингерманландскихъ болотъ, долго и могущественно господствовали западные пришельцы, которымъ покровительствовалъ дворъ. Не имѣя органическихъ связей съ страною, они думали только о себѣ и добиваясь придворной власти и значенія, а въ этомъ только и понималась тогда служба, они старались выжимать побольше изъ народа. Эгоизмъ, гордость, презрѣніе къ народу и низкопоклонство въ дворцѣ, безумная роскошь и жестокое насиліе для добыванія средствъ этой роскоши,-- вотъ общая характеристика иноземныхъ властителей Россіи. Но и русскіе, выигравшіе преобладаніе послѣ государственнаго переворота, возведшаго на престолъ дочь Петра В., не могли похвалиться лучшими свойствами. Борьба ихъ съ нѣмцами не была сознательно патріотическою борьбою изъ за народныхъ началъ. Мотивъ ея былъ только власть, придворное значеніе, а слѣдовательно и деньги. Большая часть людей, участвовавшихъ въ переворотѣ или заснули въ роскоши, посреди свалившихся съ неба богатствъ, или употребляли всю свою энергію на ихъ пріобрѣтеніе притѣсненіемъ и монополіями. Если и выдавались въ этомъ печальномъ царствѣ отдѣльныя личности, болѣе свѣтлыя, болѣе чистыя и нѣсколько безкорыстныя, то явленіе ихъ было случайно. Ихъ жизни, какъ жизни И. И. Шувалова, знаменитаго покровителя Ломоносову придавалъ еще нѣкоторыя хорошія стороны тотъ лоскъ, который они случайно пріобрѣтали, вращаясь въ европейскихъ салонахъ и прислушиваясь къ эстетико-литературнымъ вопросамъ, выдвинувшимся впереди тогда въ европейскомъ обществѣ. Но такіе люди были рѣдкими исключеніями. И они, подобно всѣмъ прочимъ, связаны были съ родиною только придворнымъ значеніемъ и большимъ или меньшимъ количествомъ крѣпостныхъ душъ, дававшихъ имъ средства для роскошной жизни.
При такомъ эгоистическомъ отношеніи въ государствѣ лицъ, имѣвшихъ въ рукахъ власть, напоминающемъ отношенія завоевателей въ странѣ покоренной, естественно было, что развитіе Россіи не имѣло опредѣленнаго характера и послѣдовательной исторіи. Это была страна, въ которой очень легко было дѣлать всевозможныя административныя попытки и опыты, являясь случайно, они смѣнялись но прихоти и ложились не глубоко въ народной жизни. Народная масса, неподвижная и страдательная, насильственно вышедшая изъ кочеваго быта въ бытъ земледѣльческій, -- оставалась не тронутою. Она участвовала только матеріальнымъ образомъ, натурою, тяжелыми жертвами въ тѣхъ продолжительныхъ и дорогихъ войнахъ, которыя приходилось вести Россіи, вслѣдствіе географическихъ отношеній или придворныхъ интересовъ. Происходя на чужой землѣ, за отдаленными предѣлами Россіи, войны эти и побѣды изъ далека принимали баснословные размѣры. Генералы и адъютанты часто скакали по безграничнымъ пространствамъ въ Петербургъ съ радостной вѣстью о побѣдѣ или о мирѣ и придворныя пиршества во славу военныхъ событій смѣнялись иллюминаціями, народными гуляньями, громомъ музыки и похвальными одами, этою неизбѣжною обстановкою мишурной и внѣшней жизни.