И свѣтъ во всѣхъ своихъ концахъ
Исполненъ храбрыхъ Россовъ славой --
выраженія сочиненнаго восторга и раболѣпной лести, составлявшихъ общій характеръ поэзіи XVIII вѣка. Этотъ вѣкъ, полный въ наукѣ и вообще въ прозѣ идеями великой просвѣтительной борьбы, въ поэзіи не ушелъ далеко.
Очень много говорятъ со временъ академика Штелина, первоначальнаго собирателя біографическихъ" свѣдѣній о Ломоносовѣ, да и теперь еще упоминаютъ о вліяніи на его первое поэтическое произведеніе нѣмецкаго поэта Гюнтера (1695--1723), но вліяніе это должно ограничиться очень немногимъ. Молодой германскій поэтъ, проведшій очень бурно свою короткую жизнь, былъ любимымъ поэтомъ современнаго студенчества, отразившагося въ его полныхъ правды и поэзіи стихахъ. Безъ сомнѣнія Ломоносовъ изучалъ и любилъ его. По Гюнтеръ былъ очень развитою личностію и въ нѣмецкой поэзіи начала XVIII вѣка, онъ первый заговорилъ о глубокомъ личномъ чувствѣ, умѣя выражать его съ особенною силою {См. Julian Schmidt, Gesch. d. geist. Lebens in Deutschland von Leibnitz bis auf Lessing's Tod. 1-er B. Leipz. 1862. S. 424--434 и Gewinns, Gesch. d. `deutschen Dichtung, vierte Ausg. Leipz. 1853. 3-er B. S. 493--500.} Искренность этого чувства замѣчательна для того времени и въ этомъ отношеніи онъ стоитъ несравненно выше Ломоносова. Послѣдній былъ созданіемъ другой общественной среды, которая и не давала простора личному чувству, и не цѣнила его. Если о Ломоносовѣ судить только по стихамъ его, то онъ представится намъ холодною, оффиціальною натурою, съ значительною примѣсью бюрократическихъ свойствъ. Напрасно искать въ стихахъ его чувства, какъ выраженія личности. Источникомъ одъ и вообще его стихотворныхъ произведеній были внѣшнія побужденія. Онѣ походили на лекціи, панегирики, разсужденія въ конференціи академіи; онѣ не имѣли связи съ душой поэта. Правда, то былъ вѣкъ похвальныхъ одъ и Гюнтеру онѣ доставляли средства къ жизни, иначе ему пришлось бы умереть съ голоду; но сквозь вынужденную обстоятельствами лесть знатнымъ, въ немъ замѣтно дѣйствительное сатирическое чувство, готовое осмѣять то, передъ чѣмъ онъ только что склонялся съ такимъ подобострастіемъ. Ничего подобнаго мы не найдемъ у Ломоносова и все отношеніе къ нему нѣмецкаго поэта состоитъ только въ томъ, что Ломоносовъ находился отчасти подъ вліяніемъ большой оды Гюнтера, написанной въ прославленіе Принца Евгенія послѣ мира, заключеннаго въ Пассаровицѣ въ 1718 году между Австріей и Турціей. Но и здѣсь, исполненныя замѣчательнаго реализма картины сраженій, стоятъ гораздо выше блѣдныхъ очерковъ русскаго поэта, гдѣ правда смѣняется миѳологіей и риторикой. Образцовъ Ломоносова надобно искать въ одахъ Буало. Этотъ холодный и напыщенный поэтъ Людовика XIV ближе всего подходилъ къ лирическому таланту Ломоносова.
Занятія металлургіей и поэзіей въ Фрейбергѣ были прерваны непріятными отношеніями къ Генкелю; вскорѣ напряженность между учителемъ и ученикомъ дошла до такой степени, что Ломоносовъ былъ принужденъ самовольно оставить Фрейбергъ и искать средствъ для возвращенія на родину. Существенною причиною непріятностей были денежныя отношенія и неаккуратная высылка академіей платы, назначенной Генкелю за ученіе студентовъ, въ чемъ, по словамъ Ломоносова, былъ виноватъ всемогущій тогда въ академической канцеляріи Шумахеръ: "Почему Генкель присылаемыя студентамъ на содержаніе деньги сталъ удерживать за собою, чево они не могли больше вытерпѣть и стали просить своего пропитанія, требуя справедливости. Но онъ съ великою запальчивостію въ деньгахъ отказалъ, а ихъ вонъ отъ себя выслалъ" {Матеріалы, стр. 055.}. Между Ломоносовымъ и Геккелемъ начались самыя непріятныя сцены, не дѣлающія чести обоимъ, слѣдствіемъ которыхъ были взаимныя обвиненія передъ петербургской академіей. Генкель, въ длинной реляціи своей въ академію отъ 20 іюня 1740 года {Сборникъ Куника, стр. 170--173.}, отзываясь впрочемъ съ очень хорошей стороны о талантахъ и умѣ Ломоносова, не хвалитъ его нравственность и говоритъ, что онъ преданъ вину. Его раскаяніе, по словамъ Генкеля, есть только притворство, а въ просьбахъ о прощеніи, когда онъ являлся къ нему съ повинной головой, Генкель видитъ только преднамѣренную злость (vorselzliche Bossheil). Онъ самъ сознается, что Ломоносовъ потерялъ къ нему всякое уваженіе. Столкновеніе произошло въ лабораторіи Генкеля. Ломоносовъ отказался отъ предложенной ему работы и съ гнѣвомъ ушелъ въ свою комнату, которая была рядомъ съ кабинетомъ Генкеля, такъ что послѣдній слышалъ его бѣшеные удары въ стѣну и грубыя ругательства. Въ своей жалобѣ академіи, Генкель сообщаетъ, что Ломоносовъ, въ пьяномъ видѣ, бродитъ по Фрейбергу, громко ругая его, даже возстановляя противъ него друзей, оскорбляя на улицѣ его семейство, заводя драки въ трактирѣ и въ собственномъ жилищѣ и, что вѣроятно въ особенности оскорбляло Генкеля, раздирая въ клочки его сочиненія; онъ сообщаетъ даже то обстоятельство, что Ломосовъ велъ подозрительную переписку съ какою-то женщиною въ Марбургѣ. Послѣ всего этого, въ такихъ непріятныхъ отношеніяхъ къ Генкелю, Ломоносову разумѣется нельзя было оставаться въ Фрейбергѣ и онъ отправился въ Лейпцигъ искать защиты и помощи у русскаго посланника при саксонскомъ дворѣ графа Кайзерлинга. Изъ Лейпцига онъ писалъ Райзеру, прося сдать его квартиру и когда комнату его отперли, то Генкель нашелъ, что Ломоносовъ унесъ съ собою его пробирныя вѣски съ привѣсомъ, оцѣненныя имъ въ 10 талеровъ. Сообщая обо всемъ этомъ въ академію, не скрывая, по видимому, ни одного дурнаго поступка Ломоносова, Генкель не преминулъ однакожъ увѣдомить ее, что курсъ металлургіи былъ весь, за исключеніемъ двухъ-трехъ опытовъ, пройденъ еще до отъѣзда Ломоносова, вѣроятно для того, чтобъ академія не лишила его платы за возмутившагося ученика. Получивъ извѣщеніе такого рода, академія тотчасъ же поспѣшила написать Кайзерлингу просьбу о немедленной высылкѣ Ломоносова въ Россію.
Ломоносовъ выѣхалъ изъ Фрейберга въ половинѣ мая 1740 года; 6 іюня была его свадьба въ Марбургѣ, который онъ оставилъ тотчасъ же послѣ свадьбы и не имѣя средствъ для жизни, отправился искать возможности возвратиться на родину. Въ концѣ октября того же года, послѣ попытки вернуться въ Россію, онъ былъ опять въ Марбургѣ, откуда написалъ большое и замѣчательное письмо къ Шумахеру {Отъ 5/16 ноября, 17-40. См. тамъ же, стр. 179--183.}, въ которомъ съ своей стороны объясняетъ всѣ свои поступки, съ ихъ побудительными причинами, свои отношенія къ Генкелю и бѣгство изъ Фрейберга, Письмо это отличается самостоятельностію и искренностію.
Ломоносову необходимо было оправдаться передъ петербургской академіей; онъ зналъ, что "преслѣдователь его Генкель, выставилъ его передъ нею въ очень невыгодномъ свѣтѣ. Съ этою цѣлію, вскорѣ послѣ выѣзда изъ Фрейберга, онъ послалъ 21 мая жалобу на Генкеля къ Шумахеру, по письмо это, какъ ему уже извѣстно, не дошло по назначенію {Ср. тамъ же, стр, VII.}. "Если бы Вы, пишетъ онъ къ Шумахеру, узнали о зависти, преслѣдованіи и презрительномъ обращеніи со мною г. бергъ-рата Генкеля, о несчастій и нуждѣ моей, какъ слѣдствіяхъ такихъ отношеній, то конечно Вы считали бы меня достойнымъ болѣе сожалѣнія, чѣмъ наказанія". Чистосердечно сознается онъ въ проступкахъ своей марбургской жизни, по оправдываетъ ихъ обстоятельствами, дурнымъ обществомъ, въ которое попалъ случайно и задержкою назначенной ему стипендіи. Онъ проситъ Шумахера, какъ судью, выслушать спокойно его донесеніе и жалобу.
Передавая подробно свои отношенія къ Генкелю, Ломоносовъ говоритъ, что съ самаго начала его Фрейбергской жизни онъ уважалъ и слушался Генкеля, въ чемъ, какъ равно и въ его стараніи для изученія горнаго дѣла и химіи, свидѣтелемъ можетъ быть не только г. камеръ-ратъ Юнкеръ, но и самъ Генкель. "Я старался, говоритъ онъ, всѣми способами угождать Генкелю, но ничто не могло помочь и вскорѣ раскрылись его злость, корыстолюбіе, Фальшивость и завистливый духъ". Тотчасъ по отъѣздѣ Юнкера, Генкель сталъ удерживать у студентовъ стипендію. "Мы должны были по десяти разъ приходить къ нему, пока удавалось что либо выпросить.... Онъ говорилъ, что денегъ нѣтъ у него, что академія давно уже обѣщала выслать ему назначенные за ученіе студентовъ 500 рублей и не сдержала своего слова". Между тѣмъ студенты были въ крайности, а въ городѣ, вслѣдствіе распоряженій самой академіи и объявленія Генкеля, имъ никто не вѣрилъ въ долгъ. Съ другой стороны Ломоносовъ жалуется на медленность преподаванія Генкеля, на его неумѣнье дѣлать опыты. Половина уроковъ проходила въ пустой болтовнѣ и упрекахъ. Ломоносовъ говоритъ съ неуваженіемъ о научныхъ взглядахъ Генкеля, о его презрѣніи всякой разумной философіи (вѣроятно Вольфовыхъ основаній), о его перипатетическихъ взглядахъ, но болѣе всего возмущается жадностію Генкеля къ русскимъ деньгамъ. Съ слушающихъ уроки его нѣмцевъ, онъ бралъ гораздо дешевле и когда слова Ломоносова оба" атомъ обстоятельствѣ дошли до слуха Генкеля, послѣдній говорила", что "царица богата,-- можетъ и дороже платить". На всѣ просьбы о выдачѣ денегъ, онъ отвѣчалъ постояннымъ отказомъ и при томъ грубость въ обращеніи съ студентами доводилъ до крайней степени. Онъ позволялъ себѣ употреблять самую оскорбительную брань, выгонялъ Ломоносова изъ комнаты съ поднятыми кулаками, грозилъ полиціей. Жизнь Ломоносова, не имѣвшаго средствъ для пропитанія, сдѣлалась невыносимою и ему ничего не оставалось, кромѣ бѣгства
Ломоносовъ рѣшился отправиться къ нашему посланнику при саксонскомъ дворѣ графу Кайзерлингу, который въ это время былъ въ Лейпцигѣ на ярмаркѣ, но не засталъ его здѣсь: посланникъ уѣхалъ въ Кассель для присутствовали на какой-то придворной свадьбѣ. Добрые марбургскіе знакомые, встрѣченные имъ въ Лейпцигѣ, предложили Ломоносову довезти его до Касселя. Возвращаться назадъ въ Фрейбергъ Ломоносовъ не хотѣлъ. Тамъ, по словамъ его, и ѣсть нечего и учиться почему. Пробирное искусство Ломоносовъ уже узналъ, химію закончилъ, а инспекторъ Кернъ не начиналъ своихъ уроковъ съ студентами, потому что Генкель и изъ его вознагражденія, назначеннаго академіей, хотѣлъ много выдѣлить въ свою пользу. Въ Касселѣ, къ крайнему сожалѣнію своему, онъ снова не нашелъ Кайзерлинга. Въ полномъ отчаяніи, Ломоносовъ рѣшился отправиться въ Голландію и оттуда, какъ нибудь, если не найдетъ помощи у русскаго посланника въ этой странѣ, графа Головкина,-- въ Петербургъ. Въ Марбургъ заѣхалъ онъ для того, чтобъ у старыхъ друзей своихъ пріобрѣсти какія либо средства для предстоящаго странствованія. Эти старые друзья Ломоносова могли быть родственниками его молодой жены, если только они были зажиточны {См. упомянутую статью г. Сухомлинова, собравшаго въ церковь пыхъ архивахъ свѣдѣніи о женидьбѣ Ломоносова, стр. 163.}. Обратиться къ Вольфу за помощью онъ не рѣшился, замѣтивъ, что послѣдній не желалъ вмѣшиваться въ это дѣло. Денежные счеты его съ петербургской академіей были кончены.
Странствованіе Ломоносова началось съ Франкфурта. Отсюда водою отправился онъ въ Роттердамъ и Гагу. Русскій посланникъ, представитель придворныхъ интересовъ, какъ и слѣдовало ожидать, отказалъ въ помощи Ломоносову и объявилъ на отрѣзъ, что онъ не желаетъ вмѣшиваться въ это дѣло. Изъ Гаги Ломоносовъ отправился въ Амстердамъ. Здѣсь, встрѣченные имъ знакомые архангельскіе купцы, положительно не совѣтовали ему возвращаться безъ разрѣшенія въ Петербургъ и Ломоносовъ рѣшился повернуть обратно въ Германію. "Сколько опасностей и сколько нужды вытерпѣлъ я дорогою, говоритъ Ломоносовъ,-- мнѣ самому страшно вспомнить". Онъ не хочетъ говорить о своихъ страданіяхъ въ письмѣ, желая быть короткимъ.