Безъ сомнѣнія Ломоносовъ въ Марбургѣ работалъ много надъ тѣми науками и свѣдѣніями, для изученія которыхъ былъ посланъ. Работы его засвидѣтельствованы, наконецъ, и латинскимъ разсужденіемъ по физикѣ, посланнымъ въ Петербургъ въ концѣ 1738 года. Изъ списка купленныхъ имъ" книгъ, представленнаго въ академію, видно что главныя пріобрѣтенія сдѣланы по отдѣлу химіи {Тамъ же, стр. 130--132.}, кромѣ разумѣется сочиненіи Вольфа, которыя были и многотомны и обнимали всѣ части философіи. Но рядомъ" съ химіей шла и поэзія. И жизнь Ломоносова съ ея необыкновенною обстановкою, и волновавшая душу его жажда знанія, и самый складъ его молодого, пытливаго ума,-- все казалось настроивало его къ поэзіи. Къ сожалѣнію время и его условія мало благопріятствовали поэзіи; она не могла въ XVIII вѣкѣ развиться до свободнаго выраженія человѣческаго духа и должна была замкнуться въ тяжелыя рамки современныхъ реторическихъ теорій, въ которыхъ исчезалъ личный характеръ поэта. Въ поэзіи господствовало подражаніе древнимъ и тотъ ложно-классическій, напыщенный и вмѣстѣ съ тѣмъ раболѣпный восторгъ, которымъ полны были современныя оды, бывшія для поэтовъ средствами къ жизни и орудіемъ лести. Такой характеръ поэзіи представлялся тогда всюду. Даже въ Марбургскомъ университетѣ, со стороны гессенъ-кассельскаго правительства, назначена была премія въ двѣнадцать талеровь за оды и панегирики "высоко-поставленнымъ особамъ" {Статьи г. Сухомлинова, стр. 157.}. Не мудрено было Ломоносову послѣдовать господствовавшему вкусу. Между его книгами въ Марбургѣ, встрѣчаются и современная піитика Гюбнера и стихотворенія нѣмецкаго поэта Гюнтера, имѣвшаго на него признанное вліяніе и наконецъ классическіе образцы: Овидій, Виргилій, Цицеронъ, Сенека, Плиній и даже двѣ такія противоположныя, хотя и равно извѣстныя книги современности, какъ "Приключенія Телемака" и "Путешествія Гулливера". Автору первой изъ этихъ книгъ, Фенелону, знаменитому воспитателю герцога бургундскаго въ царствованіе Людовика XIV, Ломоносовъ былъ обязанъ своимъ первымъ поэтическимъ вдохновеніемъ. Переводъ его оды "на уединеніе", сдѣланный Ломоносовымъ четырехстопными хореями, былъ посланъ имъ въ академію 15 октября 1738 года изъ Марбурга, вмѣстѣ съ латинскимъ разсужденіемъ по физикѣ, какъ образецъ знакомства съ языкомъ Французскимъ и упражненія въ русскомъ, согласно инструкціи {См. статью г. Куника: "Нѣсколько словъ о Фенелонѣ и его одѣ 1601 года, переведенной Ломоносовымъ". Уч. Зап. Академіи Наукъ по I и III. отд. т. III. стр. 256--264.-- Галахова, Истор. Христ., T. I, стр. 173 и 21 5 --216.}. Ода эта, съ своими тяжелыми оборотами и необработаннымъ языкомъ, хотя въ правописаніи и сохраняющимъ живой народный выговоръ словъ, имѣетъ только историческое значеніе. Она нисколько не лучше современныхъ виршей Тредіаковскаго, но любопытна въ томъ отношеніи, что показываетъ, какъ далеко шагнулъ въ поэзіи Ломоносовъ черезъ годъ. Ломоносову суждено было сдѣлаться извѣстнымъ своимъ соотечественникамъ одами.
Въ горномъ саксонскомъ городѣ Фрейбергѣ, куда, по назначенію русскіе студенты прибыли изъ Марбурга черезъ пять дней, 28 іюля 1739 года, безъ гроша въ карманѣ. Ломоносова окружили иные люди и новая обстановка. Вмѣсто уважаемаго и славнаго учителя, судьба соединяетъ его теперь съ мелкою, грубою и вообще очень мало симпатичною личностію саксонскаго бергъ-физика Генкеля, у котораго студенты, согласно заключенному съ нимъ академіей условію, должны были за 1000 рублей два года учиться металлургіи, находясь въ полной отъ него зависимости. Корфъ предупреждалъ Генкеля, что молодые люди очень различныхъ качествъ и но способностямъ, и по прилежанію, но въ расточительности не уступятъ другъ другу. Ихъ ожидала трудная жизнь въ Фрейбергѣ, который, не представлялъ съ другой стороны той болѣе широкой умственной и научной атмосферы, какую всегда можно найти во всякомъ небольшомъ университетскомъ городѣ Германіи. Матеріальныя средства для жизни были чрезвычайно скудны. Вмѣсто получаемыхъ прежде 300 р. въ годъ, Ломоносовъ и его товарищи должны были довольствоваться половиною и академія, напуганная ихъ расточительностію и долгами въ Марбургѣ, въ своихъ письмахъ къ Генкелю и въ приказаніяхъ къ студентамъ, старалась еще ограничить ихъ ежедневныя издержки, требовала напр. самаго дешеваго стола и не позволяла имѣть новаго платья {Сборникъ Куника, стр. 158.}. О прежнемъ широкомъ кредитѣ нечего было и думать. Генкеля просили давать въ полное распоряженіе студентовъ, на ихъ мелочные расходы, только по талеру въ мѣсяцъ. Эта бѣдная жизнь и полная зависимость отъ Генкеля, думавшаго болѣе о своихъ барышахъ, чѣмъ объ урокахъ студентамъ, были источникомъ всѣхъ дальнѣйшихъ непріятностей Ломоносова въ Фрейбергѣ и его бѣгства изъ этого города.
Но въ началѣ его пребыванія въ Фрейбергѣ, отношенія къ Генкелю были самыя мирныя. Тотчасъ по пріѣздѣ студентовъ, Генкедь началъ съ ними свои operationes и lectioncs metallurgicas. Онъ былъ очень доволенъ студентами, называя ихъ liebes Jugend {Тамъ же, стр. 102.} и отзываясь о нихъ съ самой лучшей стороны. Онъ вѣритъ въ искренность ихъ раскаянія въ безпорядочной марбургской жизни, онъ не сомнѣвается ни въ способностяхъ, ни въ прилежаніи студентовъ, ни въ уваженіи ихъ къ нему, какъ къ наставнику. Генкель такъ хорошо настроенъ, такъ расположенъ къ студентамъ, что является даже ходатаемъ за нихъ передъ академіей. Онъ почти укоряетъ послѣднюю въ жестокомъ обращеніи съ студентами, пишетъ, что назначеннаго имъ содержанія весьма недостаточно, пишетъ, что имъ необходимо новое платье и указываетъ на другіе неизбѣжные расходы, которые прежде не предвидѣлись, какъ напр. преподаваніе его товарища по службѣ Керна, учившаго студентовъ рисованію машинъ и разныхъ зданій, приспособленныхъ къ горному дѣлу. Генкель просилъ академію назначить Керну 100 рейхсъ-талеровъ въ годъ, а студентамъ прибавить по 50 на каждаго.
Свидѣтелемъ этихъ первыхъ мирныхъ отношеній Генкеля къ студентамъ и успѣховъ ихъ въ занятіяхъ горными науками въ Фрейбергѣ былъ членъ Академіи Наукъ Юнкеръ, прикомандированный ею къ фельдмаршалу Миниху "для веденія журнала". Минихъ, командуя русской арміей противъ Турціи и имѣя въ своемъ распоряженіи весь югъ Россіи, употребилъ Юнкера въ дѣло для устройства соляной части украинскихъ городовъ Бахмута и Тора и съ этою цѣлію послалъ его въ Германію для изученія солянаго дѣла. Въ Фрейбергѣ Юнкеръ встрѣтился съ Ломоносовымъ и нашелъ въ немъ помощника. Послѣдній, припоминая свои юношескія поѣздки съ отцемъ къ бѣломорскимъ соловарнямъ для закупки соли, по порученію Юнкера, переводилъ для него съ нѣмецкаго рапорты въ академію и разные экстракты о соляномъ дѣлѣ {Матеріалы, стр. 5.}. Юнкеръ счелъ своею обязанностію писать къ барону Корфу о своей встрѣчѣ съ русскими студентами {Сборникъ Куника, стр. 163--164.}. Въ этомъ письмѣ онъ хвалитъ и поведеніе и успѣхи студентовъ. Принимая участіе въ ихъ занятіяхъ, онъ высказываетъ свои предположенія о тѣхъ спеціальныхъ занятіяхъ въ области горнаго дѣла, которыя согласны были бы съ способностями самихъ студентовъ. По его наблюденію, Ломоносову слѣдовало бы въ особенности заняться изученіемъ рудокопнаго дѣла и машинъ. Вообще, кажется, Юнкеръ близко сошелся съ Ломоносовымъ и чаще видѣлся съ нимъ, чѣмъ съ прочими. Есть даже большое основаніе думать, что Юнкеръ, составитель походнаго журнала Миниха и безъ всякаго сомнѣнія поклонникъ военныхъ подвиговъ фельдмаршала, кромѣ того самъ поэтъ, развившійся подъ вліяніемъ единственнаго замѣчательнаго нѣмецкаго поэта того времени -- Гюнтера, составитель придворныхъ и похвальныхъ одъ въ Петербургѣ, которыя доставляли ему протекцію сильныхъ людей и переводчикъ извѣстной оды Тредіаковскаго "На взятіе Данцига" {См. о немъ въ Сборникѣ Куника, стр. XXVI--XXVII.}, находившійся въ близкихъ отношеніяхъ къ Ломоносову въ Фрейбергѣ въ теченіе четырехъ мѣсяцевъ,-- далъ первый поводъ къ сочиненію оды "на взятіе Хотина" и безъ всякаго сомнѣнія онъ же и отвезъ эту оду въ Петербургъ {Тамъ же, стр. XXXVIII.}.
Знаменитая ода эта, которою началась русская поэзія и въ которой заговорила она языкомъ и звуками, до тѣхъ поръ неслыханными, обязана, какъ извѣстно, споимъ происхожденіемъ побѣдѣ Миниха при Ставучинахъ (18 Августа 1739 года) и вслѣдъ за нею взятію Хотина. Ломоносовъ, отправляя свое поэтическое произведеніе въ Петербургъ, въ то отдѣленіе Академіи Наукъ, которое образовалось въ ней въ началѣ 1735 года, подъ именемъ "Россійскаго Собранія" и гдѣ самымъ усерднымъ членомъ былъ Тредіаковскій, писалъ, что ода эта "ни что иное есть, какъ только превеликія оныя радости плодъ, которую Непобѣдимѣйшія Нашея Монархини преславная надъ непріятелями побѣда, въ вѣрномъ моемъ сердцѣ возбудила", а въ концѣ оды онъ говоритъ о ней, что его "некрасной стихъ" есть "знакъ подданства". Мы и не можемъ ожидать отъ Ломоносова глубокаго патріотическаго чувства, какъ вдохновенія. Между этимъ чувствомъ и громкими, совершенно внѣшними одами, вызываемыми громомъ современныхъ викторій и всею ослѣпительною внѣшностію XVIII вѣка, -- не было ничего общаго. Ломоносову уже извѣстно было, изъ примѣровъ Юнкера и Тредіаковскаго, что Оффиціальные стихи похвальныхъ одъ ведутъ въ Петербургѣ къ почестямъ и наградамъ поэтовъ; съ другой стороны, академія требовала отъ него обращиковъ занятій и упражненія въ русскомъ языкѣ; притомъ, посылая оду, въ приложенномъ къ ней письмѣ, онъ заговорилъ о правилахъ русской версификаціи и такимъ образомъ придалъ своему произведенію характеръ научный, на что академія должна была обратить вниманіе. Онъ просилъ у академиковъ мнѣнія на счетъ нововведенія, сдѣланнаго имъ въ русскомъ стихосложеніи. "Я не могу довольно о томъ нарадоваться, пишетъ онъ, что Россійскій нашъ языкъ не только бодростію и героическимъ звономъ Греческому, Латинскому и Нѣмецкому не уступаетъ; но и подобную онымъ, а себѣ купно природную и свойственную Версификацію имѣть можетъ" {Сочиненія, изд. Смирдина, T. I, стр. 542.}. "Россійское Собраніе" впрочемъ не удостоило Фрейбергскаго студента своимъ отвѣтомъ; только одинъ Тредіаковскій, видѣвшій въ письмѣ Ломоносова, не безъ основанія, полемику противъ его "Способа къ сложенію Россійскихъ стиховъ", изданнаго въ 1735 году, написалъ ему отвѣтъ въ Фрейбергъ отъ 11 февраля 1740 года "для защищенія правилъ" своихъ, но письмо это академіей не было отправлено, чтобъ "на платежъ за почту денегъ напрасно не терять", такъ какъ оно было наполнено исключительно полемикой Тредіаковскаго, а о немъ уже и тогда академія составила опредѣленное представленіе {Сборникъ Куника, стр. XXXIX--XLI.}. Съ этихъ поръ начинается постоянный антагонизмъ между нимъ и Ломоносовымъ.
Самая ода Ломоносова не произвела въ Петербургѣ никакого дѣйствія. Академики-нѣмцы естественно не могли обратить на нее вниманіе, а Тредіаковскій тѣмъ болѣе долженъ былъ помѣшать ея распространенію, что видѣлъ въ ней наглядное доказательство ложности своихъ теорій, а въ Ломоносовѣ -- опаснаго соперника. Безъ всякаго сомнѣнія она осталась въ архивѣ академическомъ и была пришита къ дѣлу объ отправкѣ трехъ студентовъ за границу. Академія не могла же печатать ихъ ученическіе specimina, а понять историческое значеніе оды было некому. Разсказы о печатаніи оды, о торжественномъ поднесеніи ея императрицѣ, о восторгѣ придворныхъ особъ, пораженныхъ неслыханными звуками, разсказы, основанные на старческихъ воспоминаніяхъ академика Штелина, -- принадлежатъ къ области чистаго вымысла {Тамъ же, стр. XXIX--XXXI.}, хотя источникъ ихъ имѣетъ похвальныя свойства. Они выросли въ головѣ тѣхъ, которые желали найти связь первыхъ звуковъ русской поэзіи ея" міромъ чуждымъ, даже враждебнымъ ей. А между тѣмъ сколько громкихъ фразъ внушилъ этотъ вымыслъ прежнимъ біографамъ Ломоносова. Ода напечатана была въ первый разъ только въ 1751 году.
Содержаніе первой оды Ломоносова, имѣвшей такое сильное вліяніе на всю нашу лирическую поэзію въ XVIII вѣкѣ, есть придуманный восторгъ, который обыкновенно сочиняли себѣ поэты того времени. Трудно было ожидать отъ Ломоносова, какъ и отъ всякаго другаго русскаго современнаго поэта, неподдѣльнаго восторга и дѣйствительнаго вдохновенія, при извѣстіи о побѣдѣ русскаго войска. Стоитъ только вспомнить, что значила война того времени, почти всегда чуждая интересамъ народа, веденная или по прихоти или по таинственнымъ, никому неизвѣстнымъ разсчетамъ дипломаціи, война, въ которой притомъ вовсе не щадилась жизнь человѣческая. Прочитавъ случайно въ нѣмецкой газетѣ о побѣдѣ Миниха, Ломоносовъ вспомнилъ о тогдашнихъ условіяхъ поэзіи и засѣлъ за торжественную оду, разсчитывая выиграть ею расположеніе академіи, а можетъ быть и нѣсколько выше. "Росская побѣда" выставляется въ рамкѣ забытаго греческаго пѣснопѣнія и представленія античной фантазіи, когда-то живыя и свѣжія, а теперь отъ долгаго употребленія у новыхъ народовъ Европы, съ эпохи Возрожденія, совершенно опошленныя, тяжелымъ аппаратомъ" вошли въ языкъ русской поэзіи. Съ легкой руки Ломоносова онѣ усвоились нашими поэтами, вводившими къ намъ образцы ложно-классической литературы. Если есть сколько нибудь жизни въ этой одѣ Ломоносова, то слѣдовъ ея надобно искать развѣ въ явленіи Петра В. "съ горящимъ лицомъ" и съ "мечемъ, умытымъ кровію", этого идеала Ломоносова, передъ русскимъ войскомъ. Все остальное въ" одѣ, и описаніе сраженія, и угрозы Портѣ, и блаженство Россіи:
Россія, какъ прекрасный кринъ
Цвѣтетъ подъ АННИНОЙ державой.
Въ Китайскихъ чтутъ ее стѣнахъ,