Слѣпой талантъ пустилъ взнестись!
видитъ въ императорѣ потомка двухъ колѣнъ: русскаго, славнаго своею храбростію и германскаго, съ которымъ Римъ едва дерзалъ начинать войну и пророчитъ ему и народную любовь и побѣды "отъ устья быстрыхъ струй Дунайскихъ До самыхъ ускихъ мѣстъ Ахайскихъ", до китайской стѣны, до Индіи:
Лишь только перстикъ Вашъ погнется,
Народъ бесчисленъ вдругъ зберется,
Готовъ итти куда велитъ.
Черезъ нѣсколько дней другая ода "на побѣду при Вильманстрандѣ". Марсъ и Беллона, Венера, Діана и Геркулесъ переселяются поэтомъ на финскія скалы и принимаютъ участіе въ войнѣ Россіи съ Швеціей. Миѳологическія существа враждебны Россіи, ихъ влечетъ, къ себѣ эта страна, "въ которой медъ съ млекомъ течетъ". Но союзъ, ихъ съ шведами разрушенъ, русской храбростію: "вдается въ бѣгъ побитый Шведъ". Ода оканчивается восхваленіемъ правительницы Анны Леопольдовны и мужа ея Антона Ульриха, котораго Ломоносовъ называетъ "Отца отечества отецъ"; поэтъ увѣряетъ, что для его славы русскій солдатъ" готовъ стократно перенести смерть. Но восхваленіе брауншвейгскаго дома было непродолжительно; вся эта шумиха словъ была растрачена даромъ. Черезъ три мѣсяца Елисавета Петровна взошла на русскій престолъ. Академія поспѣшила уже 18 декабря всеподданнѣйше поздравить се съ днемъ рожденія нѣмецкою одою, сочиненною Штелинымъ" и Ломоносовъ переводитъ ее стихами {Тамъ же, стр. 288--290.}. Піитическій восторгъ разомъ получилъ другое направленіе, оставаясь равно неискреннимъ. Прежніе идолы были забыты для новыхъ.
Съ сентября 1742 года Ломоносовъ, сдѣланный адъюнктомъ, Физическаго класса, преподавалъ въ академической гимназіи Физическую географію по нѣмецкому учебнику Крафта, давалъ" наставленіе въ химіи и исторіи натуральной и, наконецъ", обучалъ "стихотворству и штилю россійскаго языка". Но едва только началось это преподаваніе, какъ пылкій и несдержанный характеръ Ломоносова, его бурныя студенческія привычки вовлекли его въ бѣду и слѣдствіе. Въ полицію поступило объявленіе {Матеріалы Билярскаго, стр. 9 и сл.}, что Ломоносовъ въ нетрезвомъ видѣ, у академическаго садовника Штурма, гдѣ были гости, сталъ говорить непотребныя рѣчи и потомъ "схватя болванъ, на чемъ парики вѣшаютъ", сталъ имъ драться и слугѣ своему тоже приказывалъ. Беременная жена Штурма выскочила въ окошко "отъ бою" Ломоносова. Служанку Штурма билъ онъ но щекамъ и каблуками, подбилъ ей глазъ, изодралъ ей рубашку и серьгу серебряную выбилъ. Полиція распорядилась взять Ломоносова на съѣзжую. Въ тоже самое время, по жалобѣ Нартова, академика Делиля, нѣсколькихъ другихъ лицъ и студентовъ, учреждена была по именному повелѣнію большая коммисія надъ Академіей Наукъ или надъ Шумахеромъ. Ломоносовъ, сблизившійся по пріѣздѣ изъ за границы съ главнымъ доносителемъ, простымъ и малограмотнымъ токаремъ, академикомъ Нартовымъ, отвезшимъ жалобу въ Москву въ началѣ 1742 года, гдѣ тогда былъ дворъ, принималъ по всему видимому живое участіе въ этомъ дѣлѣ и можетъ быть сочинялъ жалобу {Энциклопедическій Словарь, Т. 11, СПБ. 1801. стр. 279.}. Будучи на сторонѣ Нартова, въ борьбѣ двухъ враждующихъ академическихъ партій, онъ съ самаго начала академической службы своей, стоитъ противъ нѣмецкихъ членовъ академіи {Матеріалы Билярскаго, стр. 19--25; 25--34.}, и въ борьбѣ этой поступаетъ какъ школьникъ. Дерзкія выходки Ломоносова вызвали жалобу конференціи на него въ слѣдственную коммисію 6 мая 1743 года. Въ ней говорилось, что Ломоносовъ, въ конференціи "ругаясь профессору Винсгейму, остановился и весьма неприличнымъ образомъ безчестной и крайнѣ поносной знакъ самымъ подлымъ и безстыднымъ образомъ руками сдѣлалъ, называлъ профессоровъ плутами и другими словами, чего и писать стыдно", грозилъ профессору Винсгейму, "что де онъ ему зубы поправитъ" и пр. {Тамъ же, стр. 34--35.}. Академики были сильно раздражены противъ Ломоносова; они просили "знатной сатисфакціи", говорили, что несчастіе ихъ крайнее, что они обезчещены предъ цѣлымъ свѣтомъ, прибавляли къ тому, что въ академіи нѣтъ ни президента, ни настоящаго директора и они не получали даже жалованья за весь 1742 годъ. Ломоносовъ, и прежде раздражившій коммисію, какъ свидѣтель въ дѣлѣ Нартова, быль посаженъ ею подъ караулъ. Когда коммисія потребовала его къ допросу, онъ не хотѣлъ признать ея власти надъ собою, говорилъ, что безъ вѣдома академіи онъ въ допросъ не пойдетъ, "предъ присудствіемъ кричалъ неучтиво и смѣялся". Коммисія навела справки о прежнемъ его поведеніи за границею; ей извѣстна была драка его въ квартирѣ садовника и разсматривая новые проступки Ломоносова, она присуждала его къ наказанію "по силѣ государственныхъ правъ", по разнымъ регламентамъ {Тамъ же, стр. 48.}, чуть ли не къ лишенію живота и заключеніе свое представила на Высочайшее утвержденіе. по просьбѣ Ломоносова академія однако ходатайствовала объ его освобожденіи изъ подъ ареста, но коммисія не согласилась на то до Высочайшаго разрѣшенія. Ломоносовъ сидѣлъ болѣе полугода подъ арестомъ. Только 18 января 1744 года послѣдовалъ Высочайшій указъ изъ Сената въ Академію Наукъ, гдѣ между прочимъ сказано: "Ломоносова для его довольнаго обученія отъ наказанія свободить, а въ объявленныхъ, учиненныхъ имъ, продерзостяхъ у профессоровъ просить ему прощеніе". Наказаніе состояло только въ томъ, что Ломоносовъ долженъ былъ получать половинное жалованье, но черезъ полгода и оно было возвращено. Едва освобожденный изъ подъ ареста, Ломоносовъ опять является буяномъ. Пришедъ къ академическому переводчику Голубцову, онъ, ударилъ его шандаломъ въ лицо и нанесъ рану. Академія не вступалась въ это дѣло и предоставила обиженному вѣдаться судомъ. Какія послѣдствія имѣла эта вспышка -- неизвѣстно, но кажется она была послѣдняя. Такъ бурлилъ Ломоносовъ, прощаясь съ своими молодыми студенческими годами.
Ученыя занятія Ломоносова въ академіи по его наукѣ не имѣли опредѣленнаго характера. То читалъ онъ въ конференціи латинскія диссертаціи по химіи и физикѣ, то академія поручала ему разсмотрѣніе разныхъ обращиковъ солей, рудъ, минераловъ и т. п., присылаемыхъ изъ, кабинета Ея Величества и изъ разныхъ вѣдомствъ. Замѣчательно, что у профессора химіи долго не было лабораторіи. Въ 1745 году онъ жалуется академіи что "принужденъ только однимъ чтеніемъ химическихъ книгъ и теоріей довольствоваться, а практику почти вовсе оставить {Тамъ же, стр. 58.}". Три раза просилъ онъ академію объ устройствѣ лабораторіи, для которой предлагалъ проэктъ и планъ. Тогда же бьетъ онъ челомъ объ опредѣленіи его профессоромъ. Въ прошеніи онъ прописывалъ всѣ свои труды и переводы. Гмелинъ, уѣзжающій за границу на родину, уступилъ ему свою профессуру и Ломоносовъ былъ утвержденъ профессоромъ химіи 7 августа 17І5 года. Званіе профессора дало ему силу и значеніе въ конференціи академической, дало ему возможность дѣйствовать. Его таланты и энергія и въ особенности связи съ людьми пользующимися властью при дворѣ, сдѣлали вскорѣ его лицемъ всесильнымъ въ академіи.
Раздробленная въ своей дѣятельности первоначальнымъ регламентомъ Петра В., различными вліяніями и требованіями другихъ высшихъ учрежденій имперіи, въ особенности своими отношеніями ко двору, въ которомъ сосредоточивалась тогда вся интеллектуальная жизнь Россіи и наконецъ враждующими внутри самой академіи національными партіями, руководствовавшимися по большей части своекорыстіемъ и стремленіемъ къ власти, академія представляла изъ себя чрезвычайно нестройное учрежденіе. Эта пестрая обстановка и нестройная жизнь академіи должны были отразиться на дѣятельности Ломоносова, вполнѣ посвятившаго себя ей. Опредѣленно представить эту дѣятельность почти невозможно, не смотря на много изданныхъ уже матеріаловъ: такъ неуловима она и разнообразна, видоизмѣняясь согласно требованіямъ времени и страстнымъ порывамъ души Ломоносова. Еще не скоро дождемся мы обстоятельной и полной біографіи его, гдѣ бы предстали предъ нами дѣйствительные и объясненные факты вмѣсто обыкновенныхъ фразъ. Одно свойство Ломоносова впрочемъ выдвигается впередъ изъ всей его дѣятельности,-- условливалось ли оно состояніемъ окружавшаго его молодаго общества, историческимъ развитіемъ цѣлой страны, которая привыкла жить не самостоятельною жизнію, а регламентаціей, или оно было выраженіемъ самовластной натуры Ломоносова, -- это стремленіе къ администраціи, къ составленію проэктовъ и регламентовъ, которыми такъ богата вообще дѣятельность Ломоносова. Воспитанный въ школѣ и въ идеяхъ Петра В., онъ вѣрилъ, что уставы имѣютъ могущество, что ими можно двинуть неподвижную жизнь.
Какъ молодой профессоръ, Ломоносовъ началъ свою академическую дѣятельность въ соединенныхъ съ академіей гимназіи и университетѣ, преподаваніемъ физики, химіи и стихотворства. Предметы эти мало измѣнялись и только впослѣдствіе, когда дѣятельность Ломоносова дробилась болѣе и болѣе, преподаваніе слабѣло, рѣже встрѣчается о немъ упоминаніе; за то выдвигаются впередъ заботы объ образовательныхъ отдѣлахъ академіи, въ устройствѣ которыхъ Ломоносовъ, принимаетъ, самое живое участіе, особенно съ тѣхъ поръ, съ, 1758 года, какъ онъ сдѣлался членомъ академической канцеляріи и полновластнымъ въ ней лицемъ. Заботы эти выразились и регламентами и множествомъ личныхъ приказаній его. Близкія отношенія его къ И. И. Шувалову и непосредственное участіе, какое принималъ онъ въ основаніи Московскаго университета придаютъ особенное значеніе этой сторонѣ его дѣятельности. Самъ онъ считаетъ ее очень полезною, ставитъ ее очень высоко; говоритъ, что модъ его управленіемъ учебная часть академіи пошла лучшимъ порядкомъ, не смотря на недостатокъ денегъ и разнообразныя препятствія, встрѣченныя имъ {Исторія академической канцеляріи 44--52. См. Матеріалы, стр. 077--085.}.