-- Повторяю тебе, Хильда, -- говорил граф нетерпеливо, -- что я верую теперь только в Бога... Твоя наука не предохранила же меня от опасности, не возмутила против греха... Может быть... нет; я не хочу больше испытывать твое искусство, не хочу ломать голову над разными загадками. Я не буду впредь полагаться ни на одно предсказание, ни на твое предостережение, пусть душа моя уповает единственно на Бога.
-- Иди своей дорогой, сойти с нее нельзя, ты, быть может, одумаешься, ответила ему Хильда угрюмо.
-- Видит Воден, -- продолжал Гарольд, -- что я обременил свою совесть грехом только во имя родины, а не для собственного спасения! Я буду считать себя оправданным, когда Англия не отвергнет моих услуг. Отрекаюсь от своего эгоизма, от своих честолюбивых стремлений... Трон уже не имеет для меня обаяния, я только для Юдифи...
-- Ты не имеешь права, даже для Юдифи, забывать свой долг и роль, к которой ты предназначен судьбой! -- воскликнула Юдифь, подходя к жениху.
В глазах графа блеснули две крупные слезы.
-- О, Хильда, -- сказал он. -- Вот единственная пророчица, прозорливость которой я готов признать! Пусть она будет моим оракулом. Я буду ее слушаться.
На следующее утро Гарольд вернулся, в сопровождении Гакона и множества слуг, в столицу. Доехав до южного предместья, граф повернул налево, к дому одного из своих вассалов -- бывшего сеорля. Оставив у него лошадей, он сел с Гаконом в лодку, которая и перевезла их к старинному, укрепленному дворцу, служившему во время римского владычества главной защитой города. Это здание представляло смесь стилей: римского, саксонского и датского. Оно было возобновлено Канутом Великим, жившим в нем, и из верхнего окна его был выброшен в реку Эдрик Стреон, предок Годвина.
-- Куда это мы едем? -- спросил Гакон.
-- К молодому Этелингу, законному наследнику саксонского престола, ответил спокойно Гарольд. -- Он живет в этом дворце.
-- В Нормандии говорят, что этот мальчик слабоумен, дядя.