"Должно быть, очень нехорошія вѣсти!" подумалъ Джакеймо и отложилъ свою работу до болѣе благопріятнаго времени.
Подойдя къ своему господину, онъ взялъ трубку и кисетъ и, медленно набивая первую табакомъ, внимательно разглядывалъ смуглое, задумчивое лицо, на которомъ рѣзко отдѣляющіяся и идущія внизъ линіи служили вѣрными признаками глубокой скорби. Джакеймо не смѣлъ заговорить, а между тѣмъ продолжительное молчаніе его господина сильно тревожило его. Онъ наложилъ кусочекъ труту на кремень и высѣкъ искру,-- но и тутъ нѣтъ ни слова; Риккабокка не хотѣлъ даже и протянуть руку за трубкой.
"Въ первый разъ вижу его въ такомъ положеніи", подумалъ Джакеймо и вмѣстѣ съ этимъ весьма осторожно просунулъ конецъ трубки подъ неподвижные пальцы, лежавшіе на колѣняхъ.
Трубка повалилась на землю,
Джакеймо перекрестился и съ величайшимъ усердіемъ началъ читать молитву. Докторъ медленно приподнялся, съ большимъ, по видимому, усиліемъ прошелся раза два по террасѣ, потомъ вдругъ остановился и сказалъ:
-- Другъ мой!
Слуга почтительно поднесъ къ губамъ своимъ руку господина и потомъ, быстро отвернувшись въ сторону, отеръ глаза.
-- Другъ мой, повторилъ Риккабокка, и на этотъ разъ съ выразительностью, въ которой отзывалась вся скорбь его души, и такимъ нѣжнымъ голосомъ, въ которомъ звучала музыкальность плѣнительнаго юга: -- мнѣ хотѣлось бы поговорить съ тобой о моей дочери!
-- Поэтому письмо ваше относится къ синьоринѣ. Надѣюсь, что она здорова.
-- Слава Богу, она здорова. Вѣдь она въ нашей родной Италіи.