Джакеймо невольно бросилъ взглядъ на померанцовыя деревья; утренній прохладный вѣтерокъ, пролетая мимо его, доносилъ отъ нихъ ароматъ распустившихся цвѣточковъ.
-- Подъ присмотромъ и попеченіемъ, они и здѣсь сохраняютъ свою прелесть, сказалъ онъ, указывая на деревья.-- Мнѣ кажется, я уже говорилъ объ этомъ моему патрону.
Но Риккабокка въ эту минуту опять глядѣлъ на письмо и не замѣчалъ ни жестовъ, ни словъ своего слуги.
-- Моей тетушки уже нѣтъ болѣе на свѣтѣ! сказалъ онъ, послѣ непродолжительнаго молчанія.
-- Мы будемъ молиться объ успокоеніи ея души, отвѣчалъ Джакеймо, торжественно.-- Впрочемъ, она была уже очень стара и долгое время болѣла.... Не плачьте объ этомъ такъ сильно, мой добрый господинъ: въ ея лѣта и при такихъ недугахъ смерть является другомъ.
-- Миръ праху ея! возразилъ итальянецъ.--Если она имѣла свои слабости и заблужденія, то ихъ должно забыть теперь навсегда; въ часъ опасности и бѣдствія, она дала пріютъ моему ребенку. Пріютъ этотъ разрушился. Это письмо отъ священника, ея духовника. Ты знаешь, она не имѣла ничего, что можно было бы отказать моей дочери; все ея имущество переходитъ наслѣднику -- моему врагу!
-- Предателю! пробормоталъ Джакеймо, и правая рука его, по видимому, искала оружія, которое итальянцы низшаго сословія часто носятъ открыто, на перевязи.
-- Священникъ, снова началъ Риккабокка, спокойнымъ голосомъ: -- весьма благоразумно распорядился, удаливъ мою дочь, какъ гостью, изъ дому, въ который войдетъ мой врагъ, какъ законный владѣтель и господинъ.
-- Гдѣ же теперь синьорина?
-- Въ домѣ этого священника. Взгляни сюда, Джакомо,-- сюда, сюда! Эти слова написаны рукой моей дочери, первыя строчки, которыя она написала ко мнѣ.