Джакеймо снялъ шляпу и съ подобострастіемъ взглянулъ на огромныя буквы дѣтскаго рукописанія. Но, при всей ихъ крупности, онѣ казались неясными, потому что бумага была окроплена слезами ребенка; а на томъ мѣстѣ, куда онѣ не падали, находилось круглое свѣжее влажное пятно отъ горячей слезы, скатившейся съ рѣсницъ старика. Риккабокка снова началъ.
-- Священникъ рекомендуетъ монастырь для нея.
-- Но вы, вѣроятно, не намѣрены посвятить монашеской жизни вашу единственную дочь?
-- Почему же нѣтъ? сказалъ Риккабокка печально.-- Что могу я дать ей въ этомъ мірѣ? Неужели чужая земля пріютитъ ее лучше, чѣмъ мирная обитель въ отечествѣ?
-- Однако, въ этой чужой землѣ бьется сердце ея родителя.
-- А если это сердце перестанетъ биться, что будетъ тогда? Въ монастырѣ она по крайней мѣрѣ не будетъ знать до самой могилы ни житейскихъ искушеній, ни нищеты; а вліяніе священника можетъ доставить ей этотъ пріютъ и даже такъ можетъ доставить, что она будетъ тамъ въ кругу равныхъ себѣ.
-- Вы говорите: нищеты! Посмотрите, какъ мы разбогатѣемъ, когда снимемъ къ Михайлову дню эти поля!
-- Pazziet (глупости) воскликнулъ Риккабокка, съ разсѣяннымъ видомъ.-- Неужели ты думаешь, что здѣшнее солнце свѣтитъ ярче нашего, и что здѣшняя почва плодотворнѣе нашей? Да притомъ же и въ нашей Италіи существуетъ пословица: "кто засѣваетъ поля, тотъ пожинаетъ болѣе заботы, чѣмъ зерна." Совсѣмъ дѣло другое, продолжалъ отецъ, послѣ минутнаго молчанія и довольно нерѣшительнымъ тономъ: -- еслибъ я имѣлъ хоть маленькую независимость, чтобъ можно было расчитывать.... даже, еслибъ между всѣми моими родственниками нашлась бы хоть одна женщина, которая рѣшилась бы сопутствовать моей Віолантѣ къ очагу изгнанника. Но, согласись, можемъ ли мы двое грубыхъ, угрюмыхъ мужчинъ выполнить всѣ нужды, принять на себя всѣ заботы и попеченія, которыя тѣсно связаны съ воспитаніемъ ребенка? А она была такъ нѣжно воспитана! Ты не знаешь, Джакомо, что ребенокъ нѣжный, а особливо дѣвочка, требуетъ того, чтобы ею управляла рука постоянно ласкающая, чтобы за нею наблюдалъ нѣжный глазъ женщины.
-- Позвольте сказать, возразилъ Джакеймо, весьма рѣшительно: -- развѣ патронъ мой не можетъ доставить своей дочери всего необходимаго, чтобъ спасти ее отъ монастырскихъ стѣнъ? развѣ онъ не можетъ сдѣлать того, что, она будетъ сидѣть у него на колѣняхъ прежде, чѣмъ начнется сыпаться листъ съ деревьевъ? Padrone! напрасно вы думаете, что можете скрыть отъ меня истину; вы любите свою дочь болѣе всего на свѣтѣ, особливо, когда отечество для васъ такъ же мертво теперь, какъ и прахъ вашихъ отцовъ; я увѣренъ, что струны вашего сердца лопнули бы окончательно отъ малѣйшаго усилія оторвать отъ нихъ синьорину и заключить ее въ монастырь. Неужели вы рѣшитесь на то, чтобъ никогда не услышать ея голоса, никогда не увидѣть ея личика! А маленькія ручки, которыя обвивали вашу шею въ ту темную ночь, когда мы бѣжали, спасая свою жизнь, и когда вы, чувствуя объятія этихъ ручекъ, сказали мнѣ: другъ мой, для насъ еще не все погибло!
-- Джакомо! воскликнулъ Риккабокка, съ упрекомъ и какъ бы задыхаясь.-- Онъ отвернулся, сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по террасѣ и потомъ, поднявъ руки и дѣлая выразительные жесты, продолжалъ нетвердые шаги и въ то же время въ полголоса произносилъ: -- да, Богъ свидѣтель, что я безъ ропота переносилъ бы и мое несчастіе и изгнаніе, еслибъ этотъ невинный ребенокъ раздѣлялъ вмѣстѣ со мной скорбь на чужбинѣ и лишенія. Богъ свидѣтель, что если я не рѣшаюсь теперь призвать ее сюда, то это потому, что мнѣ не хотѣлось бы послушаться внушеній моего самолюбиваго сердца. Но чтобы никогда, никогда не увидѣть ее снова.... о дитя мое, дочь моя! Я видѣлъ ее еще малюткой! Другъ мой Джакомо... непреодолимое душевное волненіе прервало слова Риккабокка, и онъ склонилъ голову на плечо своего вѣрнаго слуги: -- тебѣ одному извѣстно, что перенесъ я, что выстрадалъ я здѣсь и въ моемъ отечествѣ: несправедливость..... предательство..... и....