Леонардъ весьма основательно полагалъ, что обѣщанное время, когда онъ удостоится исключительнаго права прочитать изліянія родительскаго сердца, уже наступило, а потому раскрылъ рукопись съ жаднымъ любопытствомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ съ грустнымъ чувствомъ. Онъ узналъ почеркъ своего отца, который уже не разъ видѣлъ прежде, въ его счетныхъ книгахъ и памятныхъ запискахъ, и внимательно прочиталъ нѣсколько пустыхъ поэмъ, необнаруживающихъ въ авторѣ ни особеннаго генія, ни особеннаго умѣнья владѣть языкомъ, ни звучности риѳмъ,-- короче сказать, такихъ поэмъ, которыя были написаны для одного лишь собственнаго удовольствія, но не для славы, человѣкомъ, образовавшимъ себя безъ посторонней помощи,-- поэмъ, въ которыхъ проглядывали поэтическій вкусъ и чувство, но не было замѣтно ни поэтическаго вдохновенія, ни артистической обработки. Но вдругъ, перевертывая листки стихотвореній, написанныхъ большею частію по поводу какого нибудь весьма обыкновеннаго событія, взоры Леонарда встрѣтились съ другими стихами, писанными совсѣмъ другимъ почеркомъ,-- почеркомъ женскимъ, мелкимъ, прекраснымъ, разборчивымъ. Не успѣлъ онъ прочитать и шести строфъ, какъ вниманіе его уже было приковано съ непреодолимой силой. Достоинствомъ своимъ они далеко превосходили стихи бѣднаго Марка: въ нихъ видѣнъ былъ вѣрный отпечатокъ генія. Подобно всѣмъ вообще стихамъ, писаннымъ женщиной, они посвящены были личнымъ ощущеніямъ; они не были зеркаломъ всего міра, но отраженіемъ одинокой души. Этотъ-то родъ поэзіи въ особенности и нравится молодымъ людямъ. Стихи же, о которыхъ мы говоримъ, имѣли для Леонарда свою особенную прелесть: въ нихъ, по видимому, выражалась борьба души, имѣющая близкое сходство съ его собственной борьбой, какая-то тихая жалоба на дѣйствительное положеніе жизни поэта, какой-то плѣнительный, мелодическій ропотъ на судьбу. Во всемъ прочемъ въ нихъ замѣтна была душа до такой степени возвышенная, что еслибъ стихи были написаны мужчиной, то возвышенность эта показалась бы преувеличенною, но въ поэзіи женщины она скрывалась такимъ сильнымъ, безъискуственнымъ изліяніемъ искренняго, глубокаго, патетическаго чувства, что она вездѣ и во всемъ казалась весьма близкою къ натурѣ.
Леонардъ все еще былъ углубленъ въ чтеніе этихъ стиховъ, когда мистриссъ Ферфильдъ вошла въ комнату.
-- Что ты тутъ дѣлаешь, Ленни? ты, кажется, роешься въ моемъ сундукѣ?
-- Я искалъ въ немъ мѣшка съ инструментами и вмѣсто его нашелъ вотъ эти бумаги, которыя вы сами говорили, мнѣ можно будетъ прочитать когда нибудь.
-- Послѣ этого неудивительно, что ты не слыхалъ, какъ вошла я, сказала вдова, тяжело вздохнувъ.-- Я сама не разъ просиживала по цѣлымъ часамъ, когда бѣдный мой Маркъ читалъ мнѣ эти стихи. Тутъ есть одни прехорошенькіе, подъ названіемъ: "Деревенскій очагъ"; дошелъ ли ты до нихъ?
-- Да, дорогая матушка: я только что хотѣлъ сказать вамъ, что эти стихи растрогали меня до слезъ. Но чьи же это стихи? ужь вѣрно не моего отца? Они, кажется, написаны женской рукой.
Мистриссъ Ферфильдъ взглянула на рукопись -- поблѣднѣла и почти безъ чувствъ опустилась на стулъ.
-- Бѣдная, бѣдная Нора! сказала она, прерывающимся голосомъ.-- Я совсѣмъ не знала, что они лежали тутъ же..... Маркъ обыкновенно хранилъ ихъ у себя, и они попали между его стихами.
Леонардъ. Кто же была эта Нора?
Мистриссъ Ферфильдъ. Кто?... дитя мое.... кто? Нора была.... была моя родная сестра.