До этой поры, какъ уже было сказано мною, таланты Леонарда Ферфильда были направлены болѣе къ предметамъ положительнымъ, чѣмъ идеальнымъ,-- болѣе къ наукѣ и постиженію дѣйствительности, нежели къ поэзіи и къ той воздушной, мечтательной истинѣ, изъ которой поэзія беретъ свое начало. Правда, онъ читалъ великихъ отечественныхъ поэтовъ, но безъ малѣйшаго помышленія въ душѣ подражать имъ: онъ читалъ ихъ скорѣе изъ одного общаго всѣмъ любопытства осмотрѣть всѣ знаменитые монументы человѣческаго ума, но не изъ особеннаго пристрастія къ поэзіи, которое въ дѣтскомъ и юношескомъ возрастахъ бываетъ слишкомъ обыкновенно, чтобъ принять его за вѣрный признакъ будущаго поэта. Но теперь эти мелодіи, невѣдомыя міру, звучали въ ушахъ его, мѣшались съ его мыслями, превращали всю его жизнь, весь составъ его нравственнаго бытія въ безпрерывную цѣпь музыкальныхъ, гармоническихъ звуковъ. Онъ читалъ теперь поэзію совершенно съ другимъ чувствомъ; ему казалось, что онъ только теперь постигъ ея тайну.
При началѣ нашего тяжелаго и усерднаго странствованія, непреодолимая склонность къ поэзіи, а вслѣдствіе того и къ мечтательности, наноситъ многимъ умамъ величайшій и продолжительный вредъ; по крайней мѣрѣ я остаюсь при этомъ мнѣніи. Я даже убѣжденъ, что эта склонность часто служитъ къ тому, чтобъ ослабить силу характера, дать ложныя понятія о жизни, представлять въ превратномъ, въ искаженномъ видѣ благородные труды и обязанности практическаго человѣка. Впрочемъ, не всякая поэзія имѣетъ такое вліяніе на человѣка; поэзія классическая -- поэзія Гомера, Виргилія, Софокла, даже безпечнаго Горація -- далека отъ того. Я ссылаюсь здѣсь на поэзію, которую юность обыкновенно любитъ и ставитъ выше всего, на поэзію чувствъ: она-то пагубна для умовъ, уже заранѣе расположенныхъ къ сантиментальности,-- умовъ, для приведенія которыхъ въ зрѣлое состояніе требуются большія усилія.
Съ другой стороны, даже и этотъ родъ поэзіи бываетъ не безполезенъ для умовъ съ совершенно другими свойствами,-- умовъ, которыхъ наша новѣйшая жизнь, съ холодными, жосткими, положительными формами, старается произвести. Какъ въ тропическихъ странахъ нѣкоторые кустарники и травы, очищающіе атмосферу отъ господствующей заразы, бываютъ съ изобиліемъ посѣяны благою предусмотрительностію самой природы, такъ точно въ нашъ вѣкъ холодный, коммерческій, неромантичный, появленіе легкихъ, пѣжныхъ, плѣняющихъ чувство поэтическихъ произведеній служитъ въ своемъ родѣ исцѣляющимъ средствомъ. Въ нынѣшнее время міръ до такой степени становится скученъ для насъ, что намъ необходимо развлеченіе; мы съ удовольствіемъ будемъ слушать какой нибудь поэтическій бредъ о лунѣ, о звѣздахъ, лишь бы только гармонически звучалъ онъ для нашего слуха. Само собою разумѣется, что на Леонарда Ферфильда, въ этотъ періодъ его умственнаго бытія, нѣжность нашего Геликона ниспадала какъ капли живительной росы. Въ его тревожномъ, колеблющемся стремленіи къ славѣ, въ его неопредѣленной борьбѣ съ гигантскими истинами науки, въ его наклонности къ немедленному примѣненію науки къ практикѣ эта муза явилась къ нему въ бѣломъ одѣяніи генія-примирителя. Указывая на безоблачное небо, она открыла юношѣ свѣтлые проблески прекраснаго, которое одинаково дается и вельможѣ и крестьянину,-- показала ему, что на земной поверхности есть нѣчто болѣе благородное, нежели богатство, убѣдила его въ томъ, что кто можетъ смотрѣть на міръ очами поэта, тотъ въ душѣ богаче Креза. Что касается до практическихъ примѣненій, та же самая муза пробуждала въ немъ стремленіе болѣе, чѣмъ къ обыкновенной изобрѣтательности: она пріучала его смотрѣть на первыя его изобрѣтенія какъ на проводники къ великимъ открытіямъ. Досада и огорченія, волновавшія иногда его душу, исчезали въ ней, переливаясь въ стройныя, безропотныя пѣсни. Пріучивъ себя смотрѣть на всѣ предметы съ тѣмъ расположеніемъ духа, которое усвоиваетъ эти пѣсни и воспроизводитъ не иначе, какъ въ болѣе плѣнительныхъ и великолѣпныхъ формахъ, мы начинаемъ усматривать прекрасное даже и въ томъ, на что смотрѣли прежде съ ненавистью и отвращеніемъ. Леонардъ заглянулъ въ свое сердце послѣ того, какъ муза-волшебница дохнула за него, и сквозь мглу легкой и нѣжной меланхоліи, остававшейся повсюду, гдѣ побывала эта волшебница, увидѣлъ, что надъ пейзажемъ человѣческой жизни восходило новое солнце восторга и радостей.
Такимъ образомъ, хотя таинственной родственницы Леонарда давно уже не существовало, хотя отъ нея остался "одинъ только беззвучный, но плѣнительный голосъ", но, несмотря на то, она говорила съ нимъ, утѣшала его, радовала, возвышала его душу и приводила въ ней въ гармонію всѣ нестройные звуки. О, еслибъ доступно было этому чистому духу видѣть изъ надзвѣзднаго міра, какое спасительное вліяніе произвелъ онъ на сердце юноши, то, конечно, онъ улетѣлъ бы еще далѣе въ свѣтлые предѣлы вѣчности!
ГЛАВА XXVIII.
Спустя около года послѣ открытія Леонардомъ фамильныхъ рукописей, мистеръ Дэль взялъ изъ конюшенъ сквайра самую смирную лошадь и приготовился сдѣлать путешествіе верхомъ. Онъ говорилъ, что поѣздка эта необходима по какому-то дѣлу, имѣющему связь съ его прежними прихожанами въ Лэнсмерѣ.
Въ предъидущихъ главахъ мы, кажется, уже упоминали, что мистеръ Дэль, до поступленія своего въ Гэзельденскій приходъ, занималъ въ томъ городкѣ должность курата.
Мистеръ Дэль такъ рѣдко выѣзжалъ за предѣлы своего прихода, что это путешествіе считалось какъ въ Гэзельденъ-Голлѣ, такъ и въ его собственномъ домѣ за весьма отважное предпріятіе. Размышляя объ этомъ путешествіи, мистриссъ Дэль провела цѣлую ночь въ мучительной безсонницѣ, и хотя съ наступленіемъ рокового утра къ ней возвратился одинъ изъ самыхъ жестокихъ нервическихъ припадковъ головной боли, однако, она никому не позволила уложить сѣдельные мѣшки, которые мистеръ Дэль занялъ у сквайра вмѣстѣ съ лошадью. Мало того: она до такой степени была увѣрена въ разсѣянности и ненаходчивости своего супруга въ ея отсутствіи, что, укладывая вещи въ мѣшки, она просила его не отходить отъ нея ни на минуту во время этой операціи; она показывала ему, въ какомъ мѣстѣ положено было чистое бѣлье, и какъ аккуратно были завернуты его старыя туфли въ одно изъ его сочиненій. Она умоляла его не дѣлать ошибокъ во время дороги и не принять бритвеннаго мыла за сандвичи, и вмѣстѣ съ этимъ поясняла ему, какъ умно распорядилась она, во избѣжаніе подобнаго замѣшательства, отдѣливъ одно отъ другого на такое огромное разстояніе, сколько то позволяли размѣры сѣдельнаго мѣшка. Бѣдный мистеръ Дэль, котораго разсѣянность, по всей вѣроятности, не простиралась до такой степени, чтобы вдругъ, ни съ того, ни съ другого, намылить себѣ бороду сандвичами, или, вздумавъ позавтракать, преспокойно бы начать кушать бритвенное мыло,-- слушая наставленія своей жены съ супружескимъ терпѣніемъ, полагалъ, что ни одинъ человѣкъ изъ цѣлаго міра не имѣлъ подобной жены, и не безъ слезъ въ своихъ собственныхъ глазахъ вырвался изъ прощальныхъ объятій рыдающей Кэрри.
Надобно сознаться, что мистеръ Дэль съ нѣкоторымъ опасеніемъ вкладывалъ ногу въ стремя и отдавалъ себя на произволъ незнакомаго животнаго. Каковы бы ни были достоинства этого человѣка, но наѣздничество не принадлежало въ немъ къ числу лучшихъ. Я сомнѣваюсь даже, бралъ ли мистеръ Дэль узду въ руки болѣе двухъ разъ съ тѣхъ поръ, какъ женился.
Угрюмый старый грумъ сквайра, Матъ, присутствовалъ при отправленіи и на кроткій вопросъ мистера Дэля касательно того, увѣренъ ли онъ, что лошадь совершенно безопасна, отвѣчалъ весьма неутѣшительно: