-- Подойди еще на шагъ, сказалъ онъ: -- и я тебя однимъ ударомъ положу на мѣстѣ!
Несмотря на эту угрозу, Леонардъ сдѣлалъ запрещенный шагъ. Но въ то время, какъ взоръ Ричарда встрѣтился со взоромъ Леонарда, въ которомъ выражалось не презрѣніе или дерзкая настойчивость, но благородство души и неустрашимость, такъ хорошо знакомая Ричарду и уважаемая имъ,-- въ это время, говорю я, рука Ричарда механически опустилась.
-- Вы можете ударить меня, мистеръ Эвенель, сказалъ Леонардъ: -- вы очень хорошо убѣждены, что за эту дерзость моя рука не поднимется на брата моей матери. Но какъ сынъ ея, я еще разъ говорю вамъ: просите у нея прощенія.
-- Десять тысячь молній! вскричалъ Ричардъ.-- Или ты самъ съ ума сошелъ, или намѣренъ свести меня съ ума! Ты, ничтожный мальчишка, наглый нищій, котораго я кормилъ и одѣвалъ изъ состраданія,-- ты смѣешь говорить мнѣ, чтобъ я просилъ у нея прощенія! да за что, желалъ бы я знать? Развѣ за то, что она сдѣлала меня предметомъ насмѣшекъ и поруганій -- этимъ презрѣннымъ ситцевымъ платьемъ и этими вдвойнѣ презрѣнными толстыми башмаками! Я готовъ побожиться, что эти башмаки подбиты у нея гвоздями! Послушай, Леонардъ, довольно и того, что она нанесла мнѣ такое оскорбленіе, но я не такой человѣкъ, чтобы слушать отъ тебя угрозы. Иди со мною сію минуту, или долой съ моихъ глазъ: до конца жизни моей ты не получишь отъ меня ни шиллинга. Предоставляю тебѣ на выборъ -- быть простымъ поденщикомъ или...
-- Да, да, милостивый государь, я скорѣе соглашусь быть поденьщикомъ, чѣмъ принимать милостыню изъ рукъ низкаго честолюбца, презирающаго своихъ кровныхъ! спокойно сказалъ Леонардъ; его грудь тяжело поднималась и щоки пылали.-- Матушка, уйдемте отсюда. Не бойтесь, родная: у меня еще много и силы и молодости; мы по прежнему будемъ вмѣстѣ трудиться.
Но бѣдная мистриссъ Ферфильдъ, обремененная такимъ множествомъ сильныхъ ощущеній, опустилась на прекрасное кресло Ричарда и оставалась безмолвна и неподвижна.
-- Сидите же здѣсь, презрѣнные! проворчалъ Ричардъ. Въ настоящую минуту васъ невозможно выпустить изъ моего дома. Смотри за ней, неблагодарный змѣенокъ,-- смотри, покуда я не возвращусь; и тогда, если ты захочешь убраться отсюда, то убирайся и будь....
Не кончивъ своей сентенціи, Ричардъ Эвенель выбѣжалъ изъ комнаты, заперъ дверь на замокъ и ключъ положилъ въ карманъ. Проходя мимо залы, онъ остановился на минуту, чтобы собраться съ мыслями, втянулъ въ себя глотка четыре воздуха, поправилъ платье, и, рѣшившись оставаться вѣрнымъ своему правилу -- дѣлать дѣло однимъ разомъ, онъ удалилъ отъ себя тревожное воспоминаніе о мятежныхъ плѣнникахъ. Грозный, какъ Ахиллесъ передъ троянцами, Ричардъ Эвенель явился на сцену пиршества.
ГЛАВА XLIV.
Несмотря на кратковременность своего отсутствія, Ричардъ Эвенель не могъ не замѣтить, что въ теченіе этого періода произошла значительная перемѣна въ одушевленіи общества. Тѣ изъ гостей, которые жили въ городѣ, приготовились уйти домой пѣшкомъ; тѣ, которые жили въ отдаленіи, и экипажи которыхъ еще не прибыли по ненаступленію назначеннаго часа, собрались въ небольшіе кружки и группы. Всѣ обнаруживали неудовольствіе и всѣ по инстинктивному чувству отворачивались отъ хозяина дома въ то время, какъ онъ проходилъ мимо ихъ. Въ непріятной сценѣ они видѣли униженіе собственнаго своего достоинства и считали себя оскорбленными не менѣе самого Ричарда. Они опасались повторенія какой нибудь подобной сцены. Отъ этого площадного человѣка всего можно было ожидать, по ихъ мнѣнію!