-- Еслибъ вы не были мнѣ матерью! повторилъ Леонардъ, засмѣявшись и заключая свой смѣхъ поцалуемъ.-- Не знаю, съумѣлъ ли бы я сказать вамъ и тогда что нибудь другое, кромѣ того, что вы, которая вскормила меня, выростила и взлелѣяла, всегда имѣете полное право на мой домъ и мое сердце, гдѣ бы я ни находился.
-- Господь надъ тобой, дитя мое! вскричала мистриссъ Ферфильдъ, крѣпко прижимая Леонарда къ сердцу.-- Но здѣсь у меня,-- здѣсь тяжелый камень, прибавила она, показывая на сердце и вставая съ мѣста.
Въ эту минуту показался дилижансъ. Леонардъ побѣжалъ къ нему на встрѣчу -- узнать, есть ли снаружи свободное мѣсто. Во время перемѣны лошадей происходила небольшая суматоха, среди которой мистриссъ Ферфильдъ поднялась на самую вершину кареты. Разговоръ между вдовой и Леонардомъ касательно будущности совершенію прекратился. Но въ то время, когда дилижансъ покатился по гладкому шоссе и когда мистриссъ Ферфильдъ посылала рукой послѣдній прощальный привѣтъ Леонарду, который стоялъ подлѣ дороги и взорами провожалъ удалявшійся экипажъ, мистриссъ Ферфильдъ все еще продолжала произносить въ полголоса: "здѣсь у меня,-- здѣсь тяжелый камень! "
ГЛАВА XLVI.
Смѣло и твердо шелъ Леонардъ по большой дорогѣ къ великому городу. День былъ тихій и солнечный. Съ отдаленныхъ горъ, покрытыхъ синеватымъ туманомъ, прилеталъ легкій прохладный вѣтерокъ. Съ каждой милей, которую проходилъ Леонардъ, его поступь становилась тверже и лицо его значительнѣе. О, какая радость, какое счастіе для юноши находиться наединѣ съ своими повседневными мечтами! Какую удивительную бодрость ощущаетъ онъ въ сознаніи собственныхъ силъ своихъ, даже и тогда, еслибъ предстояло бороться съ цѣлымъ міромъ! Удаленный отъ холодной, оледеняющей всѣ чувства счетной конторы, отъ вліянія повелительной воли покровителя-эгоиста, безъ друзей, но поддерживаемый юношескою бодростію, молодой авантюристъ чувствовалъ новое бытіе. И вотъ передъ этимъ-то человѣкомъ явился геній, такъ долго отъ него отстраняемый,-- явился передъ нимъ при первомъ дыханіи злополучія, чтобы утѣшать... нѣтъ, впрочемъ! этотъ человѣкъ не нуждался въ утѣшеніи... явился воспламенять, одушевлять, приводить его въ восторгъ. Если есть въ мірѣ созданіе, заслуживающее нашей зависти, то созданіе это не какой нибудь пресыщенный сластолюбецъ, не великій литераторъ или художникъ, уже увѣнчанный лавровымъ вѣнкомъ, котораго листья столько же годятся для отравы, сколько и для украшенія: совсѣмъ нѣтъ! это -- юный ребенокъ, одаренный предпріимчивымъ духомъ и безпредѣльною надеждой. Чѣмъ пустѣе кошелекъ этого юноши, тѣмъ богаче его сердце и обширнѣе владѣнія, въ которыхъ витаетъ его фантазія, въ то время, какъ самъ онъ гордо и смѣло подвигается къ своей будущности.
Не ранѣе вечера нашъ авантюристъ уменьшилъ свой шагъ и началъ помышлять объ отдыхѣ и подкрѣпленіи силъ. И вотъ передъ нимъ, по обѣимъ сторонамъ дороги, разстилаются обширныя пространства незагороженной земли, которыя въ Англіи часто обозначаютъ близкое сосѣдство деревни. Спустя нѣсколько минутъ, передъ нимъ открылись два коттэджа, потомъ небольшая ферма, съ ея дворами и амбарами. Еще немного дальше онъ увидѣлъ вывѣску, качавшуюся передъ постоялымъ дворомъ, съ нѣкоторыми претензіями на городскую гостинницу,-- дворомъ, часто встрѣчаемымъ на протяженіи длинной станціи между двумя большими городами и обыкновенно называемымъ "Перепутьемъ". Впрочемъ, главное зданіе постоялаго двора расположено было въ нѣкоторомъ разстояніи отъ дороги. Передъ нимъ разстилался зеленый лугъ, съ огромнымъ столѣтнимъ букомъ по срединѣ (къ которому прикрѣплялась вывѣска) и съ лѣтней бесѣдкой сельской архитектуры, такъ что дилижансы, которые останавливались у этого постоялаго двора, заранѣе сворачивали съ дороги и подъѣзжали къ нему сбоку. Между нашимъ пѣшеходомъ и постоялымъ дворомъ стояла открытая для взора и одинокая приходская церковь. Предки наши никогда не выбирали для церкви открытаго мѣста; слѣдовательно, эта церковь сооружена была новѣйшимъ поколѣніемъ, въ новѣйшемъ готическомъ вкусѣ, прекрасная на глазъ неопытный въ атрибутахъ церковной архитектуры,-- весьма непривлекательная для опытнаго взора. Такъ или иначе, но только церковь эта носила какой-то холодный, сырой видъ. Она имѣла черезчуръ огромные размѣры для разбросаннаго селенія. Въ ней не было замѣтно тѣхъ принадлежностей, которыя придаютъ особенную, невыразимую, внушающую благоговѣніе прелесть церквамъ, въ которыхъ нѣсколько поколѣній, слѣдовавшихъ одно за другимъ, падали ницъ и поклонялись. Леонардъ остановился и окинулъ зданіе не взоромъ знатока въ архитектурѣ, но взоромъ поэта: оно не понравилось ему. Въ то время, какъ онъ разсматривалъ церковь, мимо него медленнымъ шагомъ прошла дѣвочка, отворила дверь, ведущую на кладбище, и исчезла. Леонардъ не успѣлъ замѣтить лица этой дѣвочки; но въ движеніяхъ ея было столько невыразимой печали и невниманія ко всему окружающему, что сердце его было тронуто. Что она дѣлала тамъ? Леонардъ тихонько подошелъ къ невысокой оградѣ и устремилъ черезъ нее внимательный взоръ.
На кладбищѣ, подлѣ свѣжей могилы, безъ всякаго на ней памятника, дѣвочка бросилась на землю и громко заплакала. Леонардъ отворилъ дверцы и тихо подошелъ къ ней. Сквозь горькія рыданія онъ услышалъ несвязныя выраженія, напрасныя, какъ и всѣ человѣческія скорби, изливаемыя надъ могилой потеряннаго друга.
-- Батюшка! неужели ты и въ самомъ дѣлѣ не слышишь меня?.. О, какъя одинока.... какъ несчастна я!... Возьми меня къ себѣ.... возьми!
И лицо ея скрылось въ глубокой травѣ.
-- Бѣдный ребенокъ! сказалъ Леонардъ, въ полголоса.-- Его нѣтъ здѣсь! обратись лучше къ небу!