Наконецъ все замолкло, почти въ то самое время, когда на церковной башнѣ пробило одиннадцать.
Между тѣмъ Леонардъ разсматривалъ свои рукописи. Первая изъ нихъ заключала проэктъ объ улучшеніи паровыхъ машинъ,-- проэктъ, зрѣло обдуманный, и которому начало было положено вмѣстѣ съ первыми познаніями о механикѣ, почерпнутыми изъ маленькихъ брошюрокъ, купленныхъ у странствующаго мѣдника. Онъ отложилъ его въ сторону. Чтобы вполнѣ разсмотрѣть этотъ проэктъ, требовалось особенное напряженіе разсудка -- усиленное напряженіе. Не такъ быстро пробѣжалъ онъ собраніе статей но различнымъ предметамъ. Нѣкоторыя изъ нихъ, по его мнѣнію, не заслуживали особеннаго вниманія, другія онъ считалъ довольно интересными и хорошо выполненными. Наконецъ Леонардъ остановился надъ собраніемъ стиховъ, написанныхъ лучшимъ его почеркомъ,-- стиховъ, написанныхъ подъ вліяпіемъ перваго вдохновенія, пробужденнаго въ душѣ его чтеніемъ грустныхъ воспоминаніи Норы. Эти стихи служили собраніемъ ощущеній его сердца и мечтаній, тои глубокой, никѣмъ неподмѣченной борьбы, которую юность, одаренная чувствительной и воспріимчивой душой, переноситъ при медленномъ, едва замѣтномъ переходѣ въ мужество, хотя рѣдко кто изъ юношей рѣшается передавать этотъ замѣчательный кризисъ. И эта первая, слабая, неопытная, неправильная борьба съ убѣгающими воздушными призраками, которые наполняютъ темныя палаты юношескаго ума, становилась съ каждымъ новымъ усиліемъ дѣйствительнѣе и могучѣе, такъ что призраки исчезали наконецъ или останавливались подъ обаяніемъ здраваго разсудка, теряли свою невещественность и принимали видимыя, доступныя для осязанія формы. Взглянувъ на это послѣднее свое усиліе, Леонардъ чувствовалъ, что наконецъ въ немъ все предвѣщало великаго поэта. Это было твореніе, хотя вполовину еще неконченное, но вышедшее изъ подъ твердой руки; оно уже не было похоже на тѣнь, дрожащую и принимающую уродливыя формы на зыблющейся поверхности водъ, на тѣнь, которая служитъ однимъ только тусклымъ отраженіемъ и подражаніемъ какого нибудь свѣтлаго ума: нѣтъ! это было твореніе оригинальное, созданіе творческаго ума, проникнутое дыханіемъ той жизни, отъ которой оно получило свое существованіе. Во время пребыванія Леопарда въ домѣ мистера Эвенеля, твореніе это остановилось и если получало легкое движеніе впередъ, то это случалось очень рѣдко, и то украдкой, по ночамъ. Въ эту минуту Леонардъ пробѣгалъ его свѣжимъ взоромъ и съ тѣмъ страннымъ, невиннымъ восхищеніемъ, вовсе непроистекающимъ изъ эгоистическаго чувства, понятнымъ однимъ только поэтамъ,-- восхищеніемъ, которое составляетъ для нихъ чистый, искренній восторгъ и часто служитъ имъ единственной наградой. И за тѣмъ, съ болѣе горячимъ и болѣе земнымъ біеніемъ сердца, онъ, на крыльяхъ послушной мечты, упосился въ великій городъ, гдѣ всѣ притоки славы встрѣчаются не для того, чтрбы изсякнуть и исчезнуть, но чтобы снова раздѣлиться и съ новыми силами, съ громкими названіями протекать по обширному пространству, называемому свѣтомъ.
Леонардъ свернулъ свои бумаги и открылъ окно, что, по обыкновенію, дѣлалъ онъ передъ отправленіемъ ко сну. Надобно замѣтить, что Леонардъ имѣлъ привычку смотрѣть на небо во время молитвы. Его душа, по видимому, покидала на время свою земную оболочку, витала по воздуху, съ быстротою молніи уносилась въ предѣлы недосягаемыхъ міровъ -- къ престолу Предвѣчнаго,-- между тѣмъ какъ дыханіе его смѣшивалось съ дыханіемъ вѣтра, и его взоры останавливались на звѣздахъ, миріадами разсѣянныхъ по темно голубому небу.
Такъ точно и теперь молился одинокій юноша; и, намѣреваясь, по окончаніи молитвы, закрыть окно, онъ ясно услышалъ вблизи тихое рыданіе. Леонардъ остановился притаилъ дыханіе, потомъ выглянулъ изъ окна; ближайшее къ нему окно было также открыто. Кто-то смотрѣлъ изъ него и, быть можетъ, подобно ему, также молился. Еще внимательнѣе онъ началъ вслушиваться, и до него долетѣли нѣжныя, тихія слова:
-- Батюшка! батюшка!... теперь все тихо здѣсь!... Слышишь ли ты меня въ эту минуту?
Леонардъ отперъ свою дверь и тихо приблизился къ двери, ведущей въ сосѣднюю комнату: его первымъ и весьма натуральнымъ побужденіемъ было -- войти туда и принести съ собой утѣшеніе. Но едва только рука его коснулась ручки замка, какъ онъ быстро отдернулъ ее. Хотя ребенокъ и находился подъ вліяніемъ глубокой горести, но тѣмъ священнѣе должна быть скорбь его, въ его беззащитномъ положеніи. Что-то особенное -- въ своемъ юношескомъ невѣдѣніи, онъ не зналъ, что именно -- удаляло его отъ порога. Переступить черезъ него въ эту минуту казалось ему преступленіемъ. Поэтому онъ воротился въ свою комнату; въ теченіе нѣсколькихъ часовъ рыданія все еще долетали до его слуха, наконецъ замолкли, и безпечная юность покорилась могущественному обаянію сна.
На другое утро, услышавъ движеніе въ сосѣдней комнатѣ, Леонардъ тихо постучался въ дверь. Отвѣта не было; но Леонардъ рѣшился войти. Вчерашняя печальная незнакомка сидѣла на стулѣ по срединѣ комнаты; ея руки свисли на колѣни, ея взоры безъ всякаго выраженія устремлены были на полъ. Леонардъ подошелъ къ ней и началъ говорить.
Гэленъ находилась въ сильномъ уныніи и оставалась безмолвною. Ея слезы, по видимому, изсякли; и прошло нѣсколько минутъ прежде, чѣмъ она замѣтила присутствіе Леонарда. Наконецъ онъ успѣлъ обратить на себя ея вниманіе, и первыми признаками этого успѣха были движеніе ея губъ и выступившія на глазахъ крупныя слезы.
Мало по малу онъ вкрался наконецъ въ ея довѣрчивость: печальная исторія была разсказана. Кромѣ горькаго одиночества сироты, Леонардъ всего болѣе былъ тронутъ тѣмъ, что она, по видимому, не понимала, не чувствовала своего беззащитнаго положенія. Она оплакивала человѣка, котораго нянчила, лелѣяла, наблюдала за каждымъ шагомъ котораго; для покойнаго отца своего она скорѣе была защитница, чѣмъ слабое созданіе, требующее защиты. Касательно друзей и будущихъ видовъ Леонардъ не узналъ отъ нея болѣе того, что было разсказано хозяйкой дома; впрочемъ, она позволила ему пересмотрѣть нѣкоторыя вещи, оставшіяся послѣ отца. Между ними находилось множество очищенныхъ векселей на имя капитана Дигби, старые, пожелтѣвшіе отъ времени лоскутки нотъ для флейты, выписки ролей изъ тетради суфлёра, комическія роли изъ водевилей, въ которыхъ герои такъ благородно обнаруживаютъ презрѣніе къ деньгамъ; вмѣстѣ съ этими бумагами находилось нѣсколько билетовъ на заложенныя вещи и два-три письма, не сложенныя гладко, но измятыя и скомканныя, какъ будто они вложены были туда дряхлыми, слабыми руками, дрожавшими отъ сильнаго негодованія. Въ надеждѣ, что эти письма наведутъ его на слѣды родственниковъ сироты, Леонардъ попросилъ позволенія прочитать ихъ. Гэленъ согласилась молча, однимъ лишь наклоненіемъ головы. Оказалось, что письма эти были не иное что, какъ коротенькіе, холодные отвѣты, по видимому, дальнихъ родственниковъ илй прежнихъ друзей, къ которымъ покойный обращался о предоставленіи ему какого нибудь занятія. Содержаніе этихъ писемъ и тонъ, въ которомъ они были написаны, произвели въ душѣ Леонарда уныніе. Ни одинъ изъ документовъ, оставленныхъ мистеромъ Дигби, не сообщалъ никакихъ свѣдѣній о родственныхъ или дружескихъ связяхъ покойнаго. Леонарду оставалось только пробудить въ памяти Гэленъ имя нобльмена, которое было произнесено ея отцомъ въ послѣднія минуты его жизни; но и тутъ оказалась неудача. Надобно замѣтить, что лордъ л'Эстренджъ, предлагая мистеру Дигби принять отъ него небольшую сумму денегъ и, впослѣдствіи, обращаться къ нему въ домъ мистера Эджертона, по весьма естественной деликатности, удалилъ отъ себя невинную дочь стараго воина, съ тѣмъ, чтобы она не имѣла даже и малѣйшаго подозрѣнія насчетъ милостыни, поданной ея отцу. Кромѣ того Гэленъ говорила правду, что мистеръ Дигби въ послѣднее время не говорилъ ни слова о своихъ дѣлахъ. Быть можетъ, она и разслышала имя лорда, произнесенное отцомъ передъ самой кончиной, но не считала за нужное сохранить его въ памяти, Все, что она могла сообщить Леонарду, заключалось въ томъ, что, при встрѣчѣ, она узнала бы этого джентльмена и его прекрасную собаку. Замѣтивъ, что дитя совершенно успокоилось, Леонардъ собрался оставить комнату, съ тѣмъ, чтобы переговорить съ хозяйкой дома; но едва только сдѣлалъ онъ первое движеніе, какъ Гэленъ встала и тихо взяла его за руку. Она не сказала ни слова: ея движеніе краснорѣчиво говорило за нее.
-- Сирота, сказалъ Леонардъ, наклоняясь надъ ней и цалуя ее въ щоку: -- согласишься ли ты итти со мной?... У насъ обоихъ одинъ отецъ. Онъ будетъ руководить вами на землѣ. Я такой же сирота, какъ и ты: у меня тоже нѣтъ отца