Въ эту минуту у книжнаго прилавка остановился четвертый прохожій; узнавъ блѣднаго юндошу, онъ положивъ руку къ нему на плечр сказалъ:
-- Ага, молодой сэръ! мы опять съ вами встрѣтились. Бѣдный Приккетъ скончался -- какъ жаль!... А вы все еще не можете разстаться съ своими старинными друзьями? О, книги, книги! это настоящіе магниты, къ которымъ нечувствительно стремятся всѣ желѣзные умы. Что это у васъ? Боэцій! Знаю, знаю! эта книга написана въ тюрьмѣ, не задолго передъ тѣмъ, какъ нужно бываетъ явиться единственному въ своемъ родѣ философу, который разъясняетъ для самаго простого ума и человѣка ограниченныхъ понятій всѣ мистеріи жизни....
-- Кто же этотъ философъ?
-- Какъ кто? Смерть! сказалъ мистеръ Борлей.-- Неужели вы такъ недогадливы, что рѣшились спрашивать объ этомъ? Бѣдный Боэцій! Теодорикъ Остроготѳскій осуждаетъ ученаго Боэція, и Боэцій въ павійской тюрьмѣ ведетъ разговоръ съ тѣнью аѳинской философіи. Это самая лучшая картина, гдѣ изображенъ весь блескъ золотого западнаго дня передъ наступленіемъ мрачной ночи.
-- А между тѣмъ, сказалъ мистеръ Норрейсъ отрывисто: -- Боэцій въ переводѣ Альфреда Великаго является къ намъ съ слабымъ отблескомъ возвращающагося свѣта. И потомъ въ переводѣ королевы Елизаветы солнце познанія разливается во всемъ своемъ блескѣ. Боэцій производитъ на насъ свое вліяніе даже и теперь, когда мы стоимъ въ этой аркадѣ, и мнѣ кажется, что это самое лучшее изъ всѣхъ "утѣшеній философіи".... не такъ ли, мистеръ Борлей?
Мистеръ Борлей обернулся и сдѣлалъ поклонъ.
Двое мужчинъ окинули другъ друга взорами, и я полагаю, что вамъ никогда не случалось видѣть такого удивительнаго контраста въ ихъ наружности. Мистеръ Борлей -- въ своемъ странномъ костюмѣ зеленаго цвѣта, уже полиняломъ, засаленномъ и истертомъ на локтяхъ до дыръ, съ лицомъ, которое такъ опредѣлительно говоритъ о его пристрастіи къ горячительнымъ напиткамъ; мистеръ Норрейсъ -- щеголеватый и въ нѣкоторой степени строгій относительно своей одежды, это человѣкъ тонкаго, но крѣпкаго тѣлосложенія; тихая, спокойная энергія выражается въ его взорахъ и во всей его наружности.
-- Если, отвѣчалъ мистеръ Борлей: -- такой ничтожный человѣкъ, какъ я, можетъ еще дѣлать возраженія джентльмену, котораго слово -- законъ для всѣхъ книгопродавцевъ, то, конечно, я долженъ сказать, мистеръ Норрейсъ, что мысль ваша -- еще небольшое утѣшеніе. Хотѣлось бы мнѣ знать, какой благоразумный человѣкъ согласится испытать положеніе Боэція въ тюрьмѣ; на томъ блистательномъ условіи, что, спустя столѣтія, произведенія его будутъ переведены знаменитыми особами, что онъ будетъ производить современемъ вліяніе на умы сѣверныхъ варваровъ, что о немъ будутъ болтать на улицахъ, что онъ будетъ сталкиваться съ прохожими, которые отъ роду не слыхали о Боэціѣ и для которыхъ философія ровно ничего не значитъ? Вашъ покорнѣйшій слуга, сэръ. Молодой человѣкъ, пойдемте со много: мнѣ нужно поговорить съ вами.
Борлей взялъ Леонарда подъ руку и увлекъ за собою юношу почти противъ его желанія.
-- Довольно умный человѣкъ, сказалъ Гарлей л'Эстренджъ.-- Но мнѣ очень жалъ того юношу, съ такими свѣтлыми и умными глазками, съ такимъ запасомъ энтузіазма и страсти къ познанію,-- жаль, что онъ выбралъ себѣ въ руководители человѣка, который, по видимому, разочарованъ всѣмъ, что только служитъ цѣлью къ пріобрѣтенію познаній и что приковываетъ философію вмѣстѣ съ пользою къ цѣлому міру. Кто и что такое этотъ умница, котораго вы называете Борлеемъ?