-- Короче сказать, ты уйдешь далеко! воскликнулъ Борлей, ударивъ Леонарда по плечу.-- Быть можетъ, тебѣ удастся поймать на удочку моего одноглазаго окуня.
Послѣ того онъ сложилъ рукопись, написалъ записку, вложилъ ее въ конвертъ съ рукописью и вмѣстѣ съ Леонардомъ возвратился въ Лондонъ.
Мистеръ Борлей скрылся во внутренніе предѣлы какой-то грязной, закоптѣлой конторы, надъ дверьми которой находилась надпись: "Контора Пчелинаго Улья", и вскорѣ вышелъ оттуда съ золотой монетой въ рукѣ -- съ первымъ плодомъ трудовъ Леонарда. Леонардъ воображалъ, что передъ нимъ уже лежала Перу, съ своими неисчерпаемыми сокровищами. Онъ провожалъ мистера Борлея до его квартиры въ Мэйда-Гиллѣ. Прогулка была весьма длинная, по Леонардъ не чувствовалъ усталости. Съ большимъ противъ прежняго вниманіемъ и любопытствомъ онъ слушалъ разговоръ Борлея. Когда путешествіе ихъ кончилось, и когда изъ ближайшей съѣстной лавочки принесли скромный ужинъ, купленный за нѣсколько шиллинговъ изъ золотой монеты. Леонардъ испытывалъ въ душѣ своей величайшую гордость, и въ теченіе многихъ недѣль смѣялся отъ чистаго сердца. Дружба между двумя писателями становилась тѣснѣе и искреннѣе. Борлей обладалъ такимъ запасомъ многостороннихъ свѣдѣній, изъ котораго всякій молодой человѣкъ могъ бы извлечь для себя немалую пользу. Въ квартирѣ Борлея не было замѣтно нищеты: все было чисто, ново и прекрасно меблировано; но все находилось въ самомъ страшномъ безпорядкѣ, все говорило о жизни самаго замѣчательнаго литературнаго неряхи.
Въ теченіе нѣсколькихъ дней Леонардъ почти безвыходно сидѣлъ въ этихъ комнатахъ. Онъ писалъ безпрерывно; одинъ только разговоръ Борлея отрывалъ его отъ занятій, и тогда Леонардъ предавался совершенному бездѣйствію. Впрочемъ, это состояніе еще нельзя назвать бездѣйствіемъ: слушая Борлея, Леонардъ, самъ не замѣчая того, расширялъ кругъ своихъ познаніи. Но въ то же время цинизмъ ученаго собесѣдника начиналъ медленно пробивать себѣ дорогу,-- тотъ цинизмъ, въ которомъ не было ни вѣры, ни надежды, ни оживляющаго дыханія славы или религіи,-- цинизмъ эпикурейца, гораздо болѣе униженнаго, нежели былъ униженъ Діогенъ въ бочкѣ; но при всемъ томъ онъ представлялся съ такой свободой и съ такимъ краснорѣчіемъ, съ такимъ искусствомъ и веселымъ расположеніемъ духа, такъ кстати прикрашивался поясненіями и анекдотами,-- такъ былъ чуждъ всякаго принужденія!
Странная и страшная философія! философія, которая поставляла неизмѣннымъ правиломъ расточать умственныя дарованія на однѣ только матеріальныя выгоды и приспособить свою душу къ самой прозаической жизни, пріучить ее съ презрѣніемъ произносить: я не нуждаюсь ни въ безсмертіи, ни въ лаврахъ!
Быть писателемъ изъ за куска хлѣба! о, какое жалкое, ничтожное призваніе! Послѣ этого можно ли видѣть что нибудь величественное и святое даже въ самомъ отчаяніи Чаттертона!
И какой этотъ ужасный Пчелиный Улей! Конечно, въ немъ можно было заработать хлѣбъ, но славу, но надежду на блестящую будущность -- никогда! Потерянный Рай Мильтона погибъ бы безъ всякаго звука славы, еслибъ только явился въ этотъ Улей! Въ немъ помѣщались иногда превосходныя, хотя и не совсѣмъ обработанныя, статьи самого Борлея. Но къ концу недѣли онѣ были уже мертвы и забыты: никто изъ образованныхъ людей не читалъ ихъ. Онъ обыкновенно наполнялся безъ всякаго разбора скучными политическими статьями и ничтожными литературными опытами, но, несмотря на то, продавался въ числѣ двадцати и даже тридцати тысячь экземпляровъ -- цыфра громадная! а все-таки изъ него нельзя было получить болѣе того, что требовалось на хлѣбъ и коньякъ.
-- Чего же ты хочешь больше? восклицалъ Джонъ Борлей.-- Не самъ ли Самуэль Джонсонъ, этотъ суровый старикъ, признавался въ томъ, что еслибъ не нужда, онъ и пера не взялъ бы въ руки?
-- Онъ могъ признаваться въ томъ, отвѣчалъ Леонардъ: -- но, вѣроятно, во время признанія, онъ не разсчитывалъ, что потомство никогда не повѣритъ ему. Да и во всякомъ случаѣ, я полагаю, что онъ скорѣе бы умеръ отъ нужды, но не написалъ бы своего "Расселаса" для Пчелинаго Улья! Нужда, я согласенъ, дѣло великое, продолжалъ юноша, задумчиво.-- Нужда бываетъ часто матерью великихъ дѣяній. Крайность -- опять дѣло другое: она имѣетъ свою особенную силу и часто передаетъ эту силу намъ; но нужда, при всей своей слабости, въ состояніи раздвинуть, разгромить стѣны нашей домашней темницы; она не станетъ довольствоваться тѣмъ подаяніемъ, которое приноситъ тюремщикъ въ замѣнъ нашихъ трудовъ.
-- Для человѣка, поклоняющагося Бахусу, не существуетъ такой тюрьмы. Позволь, я переведу гебѣ Шиллера диѳирамбъ: "Я вижу Бахуса; Купидонъ, Фебъ и всѣ небожители сбираются въ моемъ жилищѣ."