Леонардъ не отвѣчалъ. Дѣйствительно, его мысли не были прикованы въ эту минуту къ землѣ: онѣ старались проникнуть въ безпредѣльно-далекое и полное таинственности небо.
Оба они долго оставались безмолвны; толпы народа проходили мимо ихъ незамеченныя. Ночь опустилась надъ рѣкой; отраженіе фонарей на ея поверхности было виднѣе отраженія звѣздъ. Колеблющійся свѣтъ ихъ обнаруживалъ мрачную быстроту. Небольшой корабль, стоявшій къ востоку, съ обнаженными, какъ призраки торчавшими мачтами, казался мертвымъ, среди окружающаго его безмолвія.
Леонардъ взглянулъ внизъ, и мысль объ ужасной смерти Чаттертона мелькнула въ его головѣ. Блѣдное лицо съ презрительной улыбкой и пылающими взорами выглядывало, по видимому, изъ мрачной бездны и привѣтливо произносило: "Перестань бороться съ сильными приливами и отливами на поверхности. Здѣсь, въ глубинѣ, все тихо и спокойно!"
Леонардъ съ ужасомъ оторвался отъ этого страшнаго призрака и поспѣшно заговорилъ съ Гэленъ, стараясь утѣшить ее описаніемъ скромнаго деревенскаго пріюта, который предлагалъ ей.
Онъ говорилъ о легкихъ, немногихъ заботахъ, которыя Гэленъ стала бы дѣлить съ его матерью, распространялся съ краснорѣчіемъ, которое, при окружавшемъ контрастѣ, дѣлалось искреннѣе и сильнѣе, о счастливой деревенской жизни, о тѣнистыхъ рощахъ, о волнистыхъ нивахъ, о величественномъ церковномъ шпицѣ, высившемся надъ тихимъ, спокойнымъ ландшафтомъ. Съ нѣкоторою лестью онъ рисовалъ въ воображеніи Гэленъ цвѣтущія террасы итальянскаго изгнанника, игривый фонтанъ, который, по его словамъ, бросалъ свои брызги къ отдаленнымъ звѣздамъ, разсѣкая тихій свѣтлый воздухъ, непропитанный городскимъ дымомъ и незараженный грѣховнымъ дыханіемъ порочныхъ людей. Онъ обѣщалъ ей любовь и защиту людей, которыхъ сердца какъ нельзя болѣе согласовались съ окружающей ихъ сценой: простой, но нѣжно любящей матери, кроткаго пастора,-- умнаго и великодушнаго пастора, Віоланты, съ черными глазами, полными мистическихъ мечтаній, вызываемыхъ уединеніемъ изъ дѣтскаго возраста,-- Віоланты, которая непремѣнно сдѣлалась бы ея подругой.
-- Леонардъ! вскричала Гэленъ.-- Если деревенская жизнь сулитъ столько счастія, то возвратимся туда вмѣстѣ,-- умоляю тебя, Леонардъ, пойдемъ туда вмѣстѣ.
-- Увы! съ печальной улыбкой произнесъ юноша.-- Если молотъ, ударивъ по раскаленному желѣзу, выбьетъ искру изъ него, то эта искра должна летѣть кверху; она тогда упадетъ на землю, когда огонь совершенно потухнетъ въ ней. Гэленъ, я хочу летѣть кверху: не удерживай во мнѣ этого полета.
На другой день Гэленъ занемогла,-- до такой степени занемогла, что, вскорѣ послѣ, того, какъ встала съ постели, она принуждена была снова лечь въ нее. Она дрожала всѣмъ тѣломъ; глаза ея потускли, руки горѣли огнемъ. Горячка быстро развивалась въ ней. Быть можетъ, она сильно простудилась на мосту, а можетъ быть, душевное волненіе было черезчуръ сильно для ея организаціи. Испуганный Леопардъ пригласилъ ближайшаго медика. Осматривая Гэленъ, медикъ казался весьма серьёзнымъ и объявилъ наконецъ, что больная находится въ опасномъ положеніи. И дѣйствительно, опасность сама вскорѣ обнаружилась: въ Гэленъ открылся бредъ. Въ теченіе нѣсколькихъ дней она находилась между жизнью и смертью. Леонардъ только тогда узналъ, что всѣ скорби на землѣ ничтожны въ сравненіи съ боязнію лишиться друга, котораго мы любимъ всей душой. Лавры, которые мы ставимъ такъ высоко, теряютъ всю свою прелесть и цѣну подлѣ увядающей розы.
Но, благодаря, скорѣе, можетъ быть, вниманію Леонарда и его попеченію, чѣмъ искусству врача, бредъ наконецъ прекратился. Гэленъ пришла въ чувства; главная опасность миновала. Но Гэленъ была все еще очень слаба, изнурена до крайности; совершенное выздоровленіе было пока сомнительно или, по всей вѣроятности, должно совершаться чрезвычайно медленно.
Узнавъ, какъ долго она лежала въ постели, Гэленъ съ безпокойствомъ взглянула въ лицо Леонарда, въ то время, какъ онъ наклонился надъ ней, и слабымъ, едва слышнымъ голосомъ произнесла: