-- Великіе писатели, правда,-- но весьма незавидные люди. Милордъ, милордъ, не грѣшно ли вамъ сообщать подобныя понятія ученику, котораго вы сами привели ко мнѣ!
Гарлей улыбнулся и вскорѣ ушелъ, оставивъ генія въ школѣ подъ руководствомъ здраваго ума и опыта.
ГЛАВА LXIX.
Въ то время, какъ Леонардъ боролся во мракѣ съ нищетой, пренебреженіемъ, голодомъ и страшнымъ искушеніемъ, лучезаренъ былъ занимающійся день новой жизни и гладка была дорога къ славѣ Рандаля Лесли. Дѣйствительно, ни одинъ молодой человѣкъ съ прекрасными способностями и съ обширнымъ честолюбіемъ не могъ бы вступить въ жизнь при болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ. Родственныя связи и покровительство популярнаго и энергическаго государственнаго сановника, извѣстность, поставившая его на ряду съ блестящими писателями политическихъ сочиненій, съ одного разу доставили Рандалю Лесли довольно высокое положеніе въ обществѣ; онъ былъ принятъ и обласканъ въ тѣхъ высокихъ кругахъ, для свободнаго пропуска въ которые званіе и богатство еще весьма недостаточны,-- въ кругахъ выше самой моды,-- въ кругахъ власти, гдѣ такъ легко пріобрѣтаются свѣдѣнія и въ разговорѣ заблаговременно изучается свѣтъ. Рандалю стоило только двинуться впередъ, и успѣхъ былъ вѣренъ. Между тѣмъ безпокойный духъ Рандаля находилъ особенное удовольствіе, даже восторгъ отъ интригъ и плановъ, имъ самимъ придуманныхъ. Въ этихъ интригахъ и планахъ онъ видѣлъ болѣе короткіе пути къ пріобрѣтенію богатства, если не къ достиженію славы. Его преобладающій порокъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и преобладающею слабостью. Въ немъ не было стремленія къ чему-нибудь особенному, но была алчность. Хотя и поставленный въ общественномъ быту на степень гораздо высшую противъ Франка Гэзельдена, онъ, несмотря на весьма обыкновенные, ограниченные виды своего школьнаго товарища, желалъ и съ жадностію искалъ тѣхъ же самыхъ предметовъ, которые ставили Франка Гэзельдена ниже его,-- искалъ его шумныхъ увеселеній, безпечныхъ удовольствій, даже безумной траты его молодости. Точно также Рандаль менѣе стремился къ соисканію славы Одлея Эджертона, а болѣе къ стяжанію его богатствъ, его возможности тратить огромныя суммы, его великолѣпнаго дома на Гросвеноръ-Сквэрѣ. Надобно приписать несчастію его происхожденія, что онъ такъ близко находился къ неотъемлемымъ правамъ этихъ двухъ фамилій: близко къ фамиліи Лесли, какъ будущій глаза тою упавшаго дома,-- близко къ фамиліи Гэзельденъ, особливо, какъ мы уже замѣтили, еслибъ сквайръ не имѣлъ сына: происхожденіе Рандаля отъ Гэзельденовъ предоставляло ему всѣ наслѣдственныя права на обширныя помѣстья сквайра. Большая часть молодыхъ людей, приведенныхъ въ короткія отношенія къ Одлею Эджертону, питали къ нему въ душѣ своей и обнаруживали искреннее уваженіе и преданность. Въ Эджертонѣ было что-то величественное, что-то особенное, которое повелѣваетъ молодыми людьми и очаровываетъ ихъ. Его твердость, его непоколебимая воля, его, можно сказать, царская щедрость, составляющая сильный контрастъ съ простотой его привычекъ и вкуса, которые были даже въ нѣкоторой степени суровы,-- его рѣдкая и, по видимому, невѣдомая ему самому способность очаровывать женщинъ, незнакомыхъ съ покорностію, и убѣждать мужчинъ, отвергающихъ всякіе совѣты,-- все это окружало практическаго человѣка таинственной силой, какими-то чарами, которыя обыкновенно приписываютъ идеалу. Впрочемъ, и то надобно сказать, Одлей Эджертонъ былъ идеалъ -- идеалъ всего практическаго, не какая нибудь простая, труженическая машина, но человѣкъ съ твердымъ умомъ, одушевляемый непоколебимой энергіей и стремящійся къ какимъ нибудь опредѣленнымъ на землѣ цѣлямъ. При какихъ бы то ни было формахъ правительства, Одлей Эджертонъ могъ быть самымъ сильнымъ гражданиномъ, потому что его честолюбіе всегда было рѣшительно и его взглядъ былъ вѣренъ и свѣтлъ. Впрочемъ, въ оффиціальной жизни въ Англіи есть что-то особенное, что принуждаетъ дѣйствительно честолюбиваго человѣка стремиться къ достиженію почестей, если только глаза этого человѣка не подернуты желчью и не имѣютъ косвеннаго взгляда, какъ у Рандаля Лесли. Въ Англіи совершенно необходимо быть джентльменомъ; а Эджертонъ въ строгомъ смыслѣ слова былъ джентльменъ. Онъ не имѣлъ особенной гордости во всѣхъ другихъ отношеніяхъ, едва замѣтна была въ немъ и раздражительность, но затроньте только его со стороны джентльмена, и вы узнаете, до какой степени онъ раздражителенъ и гордъ. Такъ какъ Рандаль видѣлъ его болѣе другихъ и наблюдалъ его нравъ зоркими глазами домашняго шпіона, то онъ не могъ не замѣтить, что этотъ твердый механическій человѣкъ подверженъ былъ припадкамъ меланхоліи, унынія, и хотя припадки эти не были продолжительны, но при всемъ томъ въ его обычной холодности замѣтно было, что въ душѣ его глубоко таилось подавленное, тягостное, мучительное чувство. Эта особенность интересовала бы, пробудила бы участіе признательнаго сердца, но Рандаль Лесли наблюдалъ и обнаруживавъ ее какъ ключъ къ какой нибудь тайнѣ, которая могла доставить ему существенныя выгоды. Рандаль Лесли ненавидѣлъ Эджертона, и ненавидѣлъ его болѣе потому, что, при всей своей книжной учености и при высокихъ понятіяхъ о своихъ талантахъ, онъ не могъ оказать рѣшительное неуваженіе своему патрону, потому что не успѣлъ еще обратить своего покровителя въ простую игрушку, въ ступеньку къ своему возвышенію, и думалъ, что проницательный взоръ Эджертона видѣлъ насквозь его лукавое сердце, хотя и оказывалъ, съ глубокимъ пренебреженіемъ, помощь своему protégé. Впрочемъ, послѣднее предположеніе не имѣло основанія: Эджертонъ не постигалъ испорченной и измѣннической натуры Лесли. Эджертонъ могъ имѣть другія причины держать его въ нѣкоторомъ отдаленіи; онъ слишкомъ мало заглядывалъ въ чувства Рандаля и не сомнѣвался въ чистосердечіи и преданности того, кто такъ много былъ обязанъ ему. Но что всего болѣе отравляло чувство Рандаля къ Эджертону: это -- осторожная и обдуманная откровенность, съ которой послѣдній не разъ повторялъ и съ каждымъ разомъ усиливалъ непріятное предувѣдомленіе, что Рандаль ничего не долженъ ожидать отъ духовнаго завѣщанія министра, ничего изъ тѣхъ богатствъ, которыя ослѣпляли жадные глаза бѣдняка-наслѣдника фамиліи Лесли. Кому же послѣ этого Эджертонъ намѣренъ былъ завѣщать все свое состояніе? кому, какъ не Франку Гэзельдену? А между тѣмъ Одлей такъ мало обращалъ вниманія на своего племянника, до такой степени казался равнодушнымъ къ нему, что это предположеніе, какъ бы оно ни было натурально, подвергалось сомнѣнію. Коварство Рандаля находилось въ какомъ-то смутномъ положеніи. Полагаясь менѣе и менѣе на возможность владѣть современемъ богатствами Эджертона, Рандаль Лесли болѣе и болѣе придумывалъ средства къ возможности устранить Франка отъ наслѣдства Гэзельденскаго помѣстья, если не всего, то по крайней мѣрѣ большей части. Человѣку, менѣе лукавому, пронырливому и безсовѣстному, чѣмъ Рандаль Лесли, подобный проэктъ показался бы самой несбыточной мечтой. Въ томъ, какимъ образомъ этотъ молодой человѣкъ старался обратить знаніе въ силу и подчинить достиженію своихъ видовъ всѣ слабости въ другихъ людяхъ, было что-то страшное. Онъ умѣлъ втеретъся въ полное довѣріе Франка. Чрезъ Франка онъ изучилъ всѣ особенности понятій и нрава сквайра, углублялся въ размышленіе надъ каждымъ словомъ въ письмахъ отца, которыя Франкъ постепенно привыкъ показывать своему вѣроломному другу. Рандаль сдѣлалъ открытіе, что сквайръ имѣлъ двѣ, очень обыкновенныя между помѣщиками, особенности въ характерѣ, которыя, при случаѣ, могли бы сильно повредить горячей родительской любви: первая -- сквайръ любилъ свое помѣстье, какъ предметъ душевный, какъ часть своего собственнаго бытія, и, въ своихъ наставленіяхъ Франку насчетъ его расточительности, онъ всегда говорилъ: "Что станется съ имѣньемъ, если оно попадетъ въ руки мота? Я не хочу, чтобы Гэзельденское помѣстье обратилось въ какой нибудь пустырь: пусть Франкъ бережется...." и проч. Во вторыхъ, сквайръ не только любилъ свои земли, но онъ ревновалъ ихъ -- той ревностью, которую даже самые нѣжные родители рѣдко обнаруживаютъ къ своимъ законнымъ наслѣдникамъ. Онъ не могъ терпѣть мысли, что Франкъ долженъ расчитывать на его кончину, и рѣдко заключалъ свое увѣщательное посланіе, не сдѣлавъ повторенія, что Гэзельденское имѣнье еще не раздѣлено, что онъ сдѣлаетъ этотъ раздѣлъ передъ кончиной, по собственному своему усмотрѣнію. Косвенная угроза подобнаго рода скорѣе оскорбляла и раздражала, но отнюдь не устрашала Франка, потому что молодой человѣкъ, отъ природы великодушный и пылкаго нрава, послѣ предостереженій касательно сохраненія своихъ собственныхъ интересовъ, еще болѣе увлекался неблагоразуміемъ, какъ будто желая показать, что подобнаго рода увѣщанія не имѣли на него никакого вліянія.-- Познакомившись такимъ образомъ вполнѣ съ характеромъ отца и сына, Рандаль начиналъ уже видѣть проблески свѣтлаго дня, озарявшаго его надежды на наслѣдство Гэзельденской вотчины. Между прочимъ ему казалось очевиднымъ, что, несмотря на дальнѣйшія послѣдствія, его собственные интересы, чрезъ отчужденіе сквайра отъ своего законнаго наслѣдника, рѣшительно ничего не теряли, а напротивъ того, выигрывали очень много. На этомъ основаніи, Рандаль, съ необыкновеннымъ знаніемъ своего дѣла, завлекалъ неопытнаго Франка въ крайности, которыя непремѣнно должны были раздражать сквайра; онъ дѣлалъ все это подъ благовиднымъ предлогомъ, сообщая мудрый совѣтъ и никогда не раздѣляя лично заблужденій, въ которыя вводилъ своего легкомысленнаго друга. Въ этомъ отношеніи онъ по большей части дѣйствовалъ черезъ другихъ, предоставляя Франку случай свести знакомствомъ людьми, весьма опасными для юности, или по излишнему остроумію, которое всегда смѣется надъ благоразуміемъ, или по поддѣльному великолѣпію, которое такъ прекрасно умѣетъ поддерживать себя насчетъ векселей, подписанныхъ друзьями съ "большими ожиданіями".
Членъ Парламента и его protégé сидѣли за завтракомъ. Первый читалъ газету, послѣдній просматривалъ свои письма. Надобно замѣтить, что Рандаль достигъ наконецъ до того, что получалъ множество писемъ,-- мало того: множество треугольныхъ или вложенныхъ въ фантастическіе конверты записокъ. Изъ груди Эджертона вырвалось невольное восклицаніе, и онъ положилъ газету. Рандаль отвелъ взоры отъ своей корреспонденціи. Министръ углубился въ одну изъ своихъ отвлеченныхъ думъ.
Замѣтивъ, послѣ продолжительнаго молчанія, что Эджертонъ не обращался болѣе къ газетѣ, Рандаль сказалъ;
-- Кстати, сэръ: я получилъ записку отъ Франка Гэзельдена. Онъ очень желаетъ видѣть меня; его отецъ пріѣхалъ въ Лондонъ весьма неожиданно.
-- Что его привлекло сюда? спросилъ Эджертонъ, все еще не отрываясь отъ своей думы.
-- Кажется, до него дошли слухи о расточительности Франка, и бѣдный Франкъ теперь боится и стыдится встрѣтиться съ отцомъ.
-- Да, расточительность въ молодомъ человѣкѣ величайшій порокъ,-- порокъ, который мало по малу разрушаетъ независимое состояніе, доводитъ до гибели или порабощаетъ будущность! Да, дѣйствительно, величайшій порокъ! И чего ищетъ юность, чего ищетъ она въ расточительности? Въ ней самой заключается все прекрасное потому собственно, что она юность! Чего же недостаетъ ей!