-- Странно... очень странно.... она еще ребенокъ.... не можетъ быть, чтобы это была любовь.... Но кого же я стану любить теперь?
Углубленный въ подобныя размышленія, Леонардъ остановился на мосту, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ такъ часто останавливался съ Гэленъ, и гдѣ онъ такъ неожиданно встрѣтилъ покровителя, который далъ Гэленъ пріютъ, а ему открылъ карьеру. Жизнь казалась ему очень, очень длинною, а слава -- обманчивымъ призракомъ. Но, несмотря на то, мужайся, Леонардъ! Эти скорби души твоей научатъ тебя болѣе, чѣмъ всѣ золотыя правила какого нибудь мудреца и опытнаго наблюдателя человѣческаго сердца.
Прошелъ еще день, и Гэленъ вмѣстѣ съ своимъ мечтательнымъ и причудливымъ покровителемъ покинула берегъ Англіи. Пройдутъ годы, прежде чѣмъ снова откроются дѣйствія нашего разсказа. Жизнь, во всѣхъ тѣхъ формахъ, въ которыхъ мы видѣли ее, течетъ своимъ чередомъ. Сквайръ по прежнему занимается сельскимъ хозяйствомъ и псовой охотой; мистеръ Дэль проповѣдуетъ слово Божіе, приводитъ къ смиренію непокорныхъ и утѣшаетъ страждущихъ. Риккабокка читаетъ своего Макіавелли, вздыхаетъ и улыбается при своихъ изустныхъ диссертаціяхъ о благѣ человѣчества и государствъ. Черные глаза Віоланты становятся еще чернѣе, выразительнѣе и одушевленнѣе. Мистеръ Ричардъ Эвенель имѣетъ въ Лондонѣ собственный домъ, а его благовѣрная супруга, бывшая высокопочтеннѣйшая мистриссъ М'Катьчлей -- свою ложу въ оперѣ; тяжела и ужасна борьба ихъ въ быстромъ стремленіи къ сердцевинѣ моднаго свѣта. Одлей Эджертонъ по прежнему переходитъ изъ своей оффиціальной конторы въ Парламентъ, трудится и говоритъ спичи. Рандаль Лесли получилъ превосходное мѣсто и выжидаетъ времени, когда ему самому можно будетъ явиться въ Парламентъ въ качествѣ члена и на этой обширной аренѣ обращать знаніе въ силу. Большую часть времени онъ проводитъ съ Оллеемъ Эджертономъ; впрочемъ, онъ очень сблизился съ сквайромъ, два раза былъ въ Гэзельденъ-Голлѣ, осматривалъ домъ и карту всего помѣстья, чуть-чуть не попалъ вторично въ канаву. Сквайръ вполнѣ убѣжденъ, что Рандаль Лесли одинъ можетъ удержать Франка отъ его безпечной жизни, и нѣсколько разъ довольно грубо обращался съ своей Гэрри, по тому поводу, что Франкъ продолжаетъ быть расточительнымъ. Франкъ, дѣйствительно, неутомимо гоняется за удовольствіями, сдѣлался жалкимъ человѣкомъ и надѣлалъ страшные долги. Мадамъ ди-Негра уѣхала изъ Лондона въ Парижъ, объѣхала Швейцарію, снова возвратилась въ Лондонъ и свела дружбу съ Рандалемъ Лесли. Рандаль отрекомендовалъ ей Франка, и Франкъ считаетъ ее плѣнительнѣйшей женщиной въ мірѣ и полагаетъ, что нѣкоторые злые языки безсовѣстно злословятъ ее. Братъ мадамъ ди-Негра ожидается наконецъ въ Англію; по поводу его прибытія, въ гостиныхъ происходитъ сильное волненіе: онъ знаменитъ своей красотой и неисчерпаемымъ богатствомъ. Что-то подѣлываютъ Леонардъ, Гарлей и Гэленъ? Терпѣніе, благосклонные мои читатели: всѣ они снова явятся въ моемъ романѣ.
ГЛАВА LXXII.
Началась новая тревога. Въ Британіи происходило всеобщее избраніе. Нерасположеніе къ бывшей администраціи сдѣлалось очевиднымъ въ избирательномъ собраніи. Одлей Эджертонъ, поддерживаемый до этого несмѣтнымъ большинствомъ голосовъ, едва не потерпѣлъ пораженія и сохранилъ свое мѣсто, благодаря большинству пяти голосовъ. Издержки, сопряженныя съ его избраніемъ, какъ говорятъ, были ужасныя.
-- Да и кто можетъ устоять противъ богатства Эджертона? говорилъ одинъ пораженный кандидатъ на званіе парламентскаго члена.
Былъ октябрь въ исходѣ. Лондонъ кипѣлъ народомъ. Открытіе парламентскихъ засѣданій должно начаться менѣе, чѣмъ черезъ двѣ недѣли.
Въ одномъ изъ главныхъ апартаментовъ отеля, въ которомъ иностранцы могутъ найти то, что называется англійскимъ комфортомъ, и цѣну, которую иностранцы должны платить за этотъ комфортъ, сидѣли двѣ особы, другъ подлѣ друга, занятыя весьма интереснымъ, по видимому, разговоромъ. Одна изъ этихъ особъ была женщина, въ блѣдномъ и чистомъ цвѣтѣ лица которой, въ черныхъ, какъ крыло ворона, волосахъ, въ глазахъ, оживленныхъ необыкновенной выразительностью, рѣдко выпадающей на долю сѣверныхъ красавицъ, мы узнаемъ Беатриче, маркизу ди-Негра.
Безукоризненно прекрасна была итальянская маркиза, но и собесѣдникъ, хотя и мужчина, и притомъ же далеко подвинувшійся за предѣлы средняго возраста, былъ еще болѣе замѣчателенъ по своимъ личнымъ достоинствамъ. Между обоими ими замѣчалось сильное; фамильное сходство, но въ то же время нельзя было не замѣтить разительнаго контраста въ наружности, въ манерѣ,-- словомъ сказать, во всемъ, что только отпечатываетъ на физіономіи отличительныя черты характера. Всматриваясь съ напряженнымъ вниманіемъ въ лицо Беатриче, вы замѣтили бы въ немъ важное, серьёзное выраженіе -- отпечатокъ страстей, волновавшихъ ея душу; ея улыбка по временамъ была коварная, но рѣдко отражались въ ней иронія или цинизмъ. Ея жесты, полныя граціи, были непринужденны и безпрерывно смѣнялись одни другими. Вы съ разу могли бы замѣтить, что она была дочь юга.
Ея собесѣдникъ, напротивъ того, сохранялъ на прекрасномъ гладкомъ лицѣ своемъ, которому лѣта не сообщили ни одной рѣзкой черты, ни одной морщинки, отпечатокъ того, что, съ перваго взгляда, можно было принять за легкомысліе и безпечность веселой и юношеской натуры; впрочемъ, улыбка, хотя и утонченная до нельзя, переходила иногда въ презрительную насмѣшку. Въ обращеніи онъ былъ спокоенъ и, какъ англичанинъ, никогда не прибѣгалъ, для большей выразительности своихъ словъ, къ жестамъ. Его волосы имѣли тотъ свѣтло-каштановый цвѣтъ, которымъ итальянскіе живописцы придаютъ такіе удивительные эффекты самой краскѣ, и если мѣстами сверкалъ серебристый волосокъ, то онъ немедленно и незамѣтно сливался съ оттѣнками роскошныхъ кудрей. Его глаза были свѣтлые; цвѣтъ лица хотя и не имѣлъ лишняго румянца, но зато отличался удивительной прозрачностью. Его красота скорѣе была женская, еслибъ только не говорили въ противную сторону высота и жилистая худощавость его стана, при которыхъ сложеніе и сила скорѣе украшались, но не скрывались правильными, изящными и пропорціональными размѣрами. Вы никогда бы не рѣшились сказать, что это былъ итальянецъ: весьма вѣроятно, вы приняли бы erö за парижанина. Онъ объяснялся по французски, одѣтъ былъ по французской модѣ, и, по видимому, его образъ мыслей и его понятія были чисто французскія. Не былъ, впрочемъ, похожъ онъ на француза нынѣшняго вѣка: нѣтъ! это былъ настоящій идеалъ маркиза стариннаго régime, или roué временъ Регентства.