Сочиненіе изумило его удовольствіемъ, которое онъ невольнымъ образомъ испытывалъ. Вся прелесть его заключалась въ спокойствіи, съ которымъ писатель наслаждался всѣмъ прекраснымъ. По видимому, оно имѣло сходство съ душой, съ счастливымъ созданіемъ, которое озаряло себя свѣтомъ, истекающимъ изъ его собственнаго образа мыслей. Сила этого сочиненія была такъ спокойна и такъ ровна, что одинъ только строгій критикъ могъ замѣтить, какъ много требовалось усилія и бодрости, чтобъ поддержать крылья, парившія ввысь съ такимъ незамѣтнымъ напряженіемъ. Въ немъ не обнаруживалось ни одной свѣтлой мысли, которая бы тираннически господствовала надъ другими: все, по видимому, имѣло надлежащіе размѣры и составляло натуральную симметрію. Конецъ книги оставлялъ за собой отрадную теплоту, которая разливалась вокругъ сердца читателя и пробуждала невѣдомыя ему дотолѣ чувства. Рандаль тихо опустилъ книгу, и въ теченіе нѣсколькихъ минутъ коварные и низкіе замыслы его, къ которымъ примѣнялось его знаніе, стояли передъ нимъ обнаженные, неприкрытые маской.
-- Все вздоръ, сказалъ онъ, стараясь насильно удалить отъ себя благотворное вліяніе.
И источникъ зла снова разлился по душѣ, въ которой наклонности къ благотворительности не существовало.
ГЛАВА LXXIX.
Рандаль всталъ при звукѣ перваго призывнаго звонка къ завтраку и на лѣстницѣ встрѣтился съ мистриссъ Гэзельденъ. Вручивъ ей книгу, онъ намѣренъ былъ вступить съ ней въ разговоръ, но мистриссъ Гэзельденъ сдѣлала ему знакъ слѣдовать за нимъ въ ея собственную уборную комнату. Это не былъ будуаръ съ бѣлой драпировкой, золотыми и богатыми картинами Ватто, но комната заставленная огромными комодами и шкафами орѣховаго дерева, въ которыхъ хранились старинное наслѣдственное бѣлье и платье, усыпанное лавендой, запасы для домохозяйства и медицинскія средства для бѣдныхъ.
Опустившись на широкое огромное кресло, мистриссъ Гэзельденъ была совершенно у себя, дома, въ строгомъ смыслѣ этого выраженія.
-- Объясните, пожалуста, сказала лэди, сразу приступая къ дѣлу съ привычнымъ, непринужденнымъ чистосердечіемъ: -- объясните, пожалуста, что значитъ вашъ вчерашній разговоръ съ моимъ мужемъ касательно женитьбы Франка на чужеземкѣ.
Рандаль. Неужели и вы будете точно такъ же противъ подобнаго предположенія, какъ мистеръ Гэзельденъ?
Мистриссъ Гэзельденъ. Вмѣсто того, чтобъ отвѣчать на мой вопросъ, вы сами спрашиваете меня.
Эти довольно грубые толчки значительно вытѣснили Рандаля изъ его засады. Ему предстояло исполнить двоякое намѣреніе: во первыхъ, узнать до точности, дѣйствительно ли женитьба Франка на женщинѣ, какъ маркиза ди-Негра, раздражитъ сквайра до такой степени, что Франку будетъ угрожать опасность лишиться наслѣдства; во вторыхъ, всѣми силами стараться не пробудить въ душѣ мистера или мистриссъ Гэзельденъ серьёзнаго убѣжденія, что подобной женитьбы должно опасаться, въ противномъ случаѣ они преждевременно снесутся съ Франкомъ по этому предмету и, пожалуй, еще разстроятъ все дѣло. При всемъ томъ, ему самому надлежало выражаться такимъ образомъ, чтобы родители не обвинили его впослѣдствіи въ томъ, что онъ представилъ имъ обстоятельство дѣла въ превратномъ видѣ. Въ его разговорѣ со сквайромъ, наканунѣ, онъ зашелъ немного далеко -- дальше, чѣмъ бы слѣдовало ему,-- во это произошло потому, что онъ старался избѣгнуть объясненія по предмету комолыхъ коровъ и устройства фермы. Въ то время, какъ Рандаль размышлялъ объ этомъ, мистриссъ Гэзельденъ наблюдала его своими свѣтлыми, выразительными взорами и, наконецъ, воскликнула: