Вмѣстѣ съ этимъ, онъ подалъ руку мистриссъ Гэзельденъ и повелъ ее въ столовую. Окончивъ завтракъ необыкновенно торопливо, Рандаль сѣлъ на лошадь и, простясь съ радушными хозяевами, рысью помчалъ въ Рудъ-Голлъ.
Теперь все благопріятствовало къ исполненію его проэкта. Даже случайная ошибка мистриссъ Гэзельденъ какъ нельзя болѣе служила ему въ пользу. Мистриссъ Гэзельденъ весьма естественно предполагала, что Віоланта плѣнила Франка во время его послѣдняго пребыванія въ деревнѣ. Такимъ образомъ Рандаль, вполнѣ убѣжденный, что никакой проступокъ Франка не вооружилъ бы противъ него сквайра такъ сильно, какъ женитьба на маркизѣ ди-Негра, онъ могъ увѣрить Франка, что мистриссъ Гэзельденъ была совершенно на его сторонѣ. Въ случаѣ же, еслибъ ошибка обнаружилась, то вся вина должна была падать на мистриссъ Гэзельденъ. Еще большимъ успѣхомъ увѣнчалась его дипломація съ Риккабокка: онъ, безъ всякаго затрудненія, узналъ тайну, которую хотѣлъ открыть; отъ него теперь зависѣло принудить итальянца переселиться въ окрестности Лондона,-- и если Віоланта дѣйствительно окажется богатою наслѣдницей, то кого изъ мужчинъ одинаковыхъ съ ней лѣтъ будетъ она видѣть въ домѣ отца своего? кого, какъ не одного только его -- Рандаля Лесли?-- И тогда старинныя владѣнія Лесли.... черезъ два года они будутъ продаваться тогда, часть приданаго невѣсты откупитъ ихъ! Подъ вліяніемъ торжествующей хитрости, всѣ прежніе отголоски совѣсти совершенно замолкли. Въ самомъ пріятномъ, высокомъ и пылкомъ настроеніи духа проѣхалъ Рандаль мимо казино, садъ котораго былъ безмолвенъ и пустъ,-- прибылъ домой и, наказавъ Оливеру быть прилежнымъ, а Джульетѣ -- терпѣливой, отправился пѣшкомъ къ дилижансу и въ надлежащее время возвратился въ Лондонъ.
ГЛАВА LXXX.
Віоланта сидѣла въ своей маленькой комнатѣ и изъ окна смотрѣла на террасу, разстилавшуюся передъ ней внизу. Судя по времени года, день былъ необыкновенно теплый. Съ приближеніемъ зимы померанцовыя деревья были переставлены въ оранжереи, и тамъ, гдѣ они стояли, сидѣла мистриссъ Риккабокка за рукодѣльемъ. Риккабокка въ это время разговаривалъ, съ своимъ вѣрнымъ слугой. Окна и дверь бельведера были открыты. Съ тѣхъ мѣстъ, гдѣ сидѣли жена и дочь Риккабокка, видно было, что патронъ всего дома сидѣлъ прислонясь къ стѣнѣ, его руки лежали на груди, и взоры его устремлены были въ полъ, между тѣмъ какъ Джакеймо, прикоснувшись пальцемъ къ рукѣ господина, говорилъ ему что-то съ необыкновеннымъ жаромъ. Дочь, изъ окна, и жена, изъ за своей работы, устремили свои нѣжные, полные мучительнаго безпокойства взоры на человѣка, столь драгоцѣннаго для нихъ обѣихъ. Въ послѣдніе два дни Риккабокка былъ особенно задумчивъ, даже до унынія. Какъ дочь, такъ и жена догадывались, что душа Риккабокка была сильно взволнована,-- но чѣмъ именно, не знала ни та, ни другая.
Комната Віоланты безмолвно обнаруживала образъ ея воспитанія, подъ вліяніемъ котораго образовался ея характеръ. Кромѣ рисовальнаго альбома, который лежалъ раскрытый на столѣ, и который обнаруживалъ талантъ вполнѣ развитый и образованный (въ этомъ предметѣ Риккабокка былъ самъ ея учителемъ), не было ничего другого, по чему бы можно было заключить объ обыкновенныхъ женскихъ дарованіяхъ. Въ этой комнатѣ не было ни одного изъ тѣхъ предметовъ, которые служатъ къ полезному и пріятному развлеченію молодой дѣвицы: не было ни фортепьяно, которое стояло бы открытымъ; н арфы, которая занимала бы опредѣленное мѣсто, хотя мѣсто это и было устроено,-- ни пялецъ для шитья, ни другихъ орудій рукодѣлья; вмѣсто всего этого вы видите на стѣнѣ рядъ полокъ, заставленныхъ избранными произведеніями итальянской, англійской и французской литературъ. Эти произведенія представляли собою такой запасъ чтенія, что тотъ, кто пожелаетъ развлеченія для своего ума въ плѣнительной бесѣдѣ съ женщиной,-- бесѣдѣ, которая смягчаетъ и совершенствуетъ все, что будетъ заимствовано изъ тѣхъ произведеній, никогда не назоветъ ее мужской бесѣдой. Взгляните только на лицо Віоланты, и вы увидите, какъ высокъ долженъ быть умъ, который вызывалъ всю душу на плѣнительныя черты ея лица. Въ нихъ не было ничего грубаго, ничего сухого, ничего суроваго. Даже въ то время, когда вы обнаруживали обширность ея познаній, эта обширность терялась совершенно въ нѣжности граціи. Въ самомъ дѣлѣ, всѣ болѣе серьёзныя и холодныя свѣдѣнія, пріобрѣтенныя ею, превращались, съ помощію ея мягкаго сердца и изящнаго вкуса, въ невещественные драгоцѣнные матеріалы. Дайте ей какую нибудь скучную, сухую исторію, и ея воображеніе находило красоты, которыя для другихъ читателей оставались незамѣтными, и, подобно взору артиста, открывало повсюду живописное. Благодаря особенному настроенію души, Віолаита, безъ всякаго сознанія, пропускала простыя и весьма обыкновенныя мысли и обнаруживала все рѣдкое и возвышенное. Проводя юные годы своей жизни совершенно безъ подругъ одного съ ней возраста, она едва ли принадлежала настоящему. Она жила въ прошедшемъ, какъ Сабрина въ своемъ кристальномъ колодцѣ. Образы рыцарства -- примѣры всего прекраснаго и героическаго,-- образы, которые, при чтеніи звучныхъ стиховъ Тассо, возникаютъ передъ нами, смягчая силу и храбрость въ любовь и пѣснопѣніе, наполняли думы прекрасной итальянской дѣвушки.
Не говорите намъ, чтобы прошедшее, изслѣдованное холодной философіей, не было лучшей возвышеннѣе настоящаго: не такъ смотрятъ на него взоры, въ которыхъ отражается непорочная и высокая душа. Прошедшее тогда только потеряетъ свою прелесть, когда перестанетъ отражать на своемъ магическомъ зеркалѣ плѣнительную романтичность, которая и составляетъ его высокое достоинство, несмотря на то, что имѣетъ видъ обманчивой мечты.
Но, при всемъ томъ, Віоланту ни подъ какимъ видомъ нельзя было назвать мечтательницей. Въ ней жизнь была до такой степени сильна и плодотворна, что дѣятельность, по видимому, необходима была для ея превосходнаго развитія,-- дѣятельность, невыходящая изъ сферы женщины,-- дѣятельность, необходимая для того, чтобы выражать свою признательность, совершенствовать и приводить въ восторгъ все окружавшее ее, примирять съ порывами души человѣческой къ славѣ все, что осталось бы для честолюбія неудовлетвореннымъ. Несмотря на опасеніе ея отца касательно пронзительно-холоднаго воздуха Англіи, въ этомъ воздухѣ она укрѣпила нѣжное до слабости здоровье своего дѣтства. Ея гибкій станъ, ея глаза, полные нѣги и блеска, ея румянецъ, нѣжный и вмѣстѣ съ тѣмъ роскошный,-- все говорило въ пользу ея жизненныхъ силъ,-- силъ, способныхъ содержать въ невозмутимомъ спокойствіи такую возвышенную душу и утишать волненія сердца, которыя, однажды возмущенныя, могли бы перемѣшать пылкія страсти юга съ непорочностью и благочестіемъ сѣвера.
Уединеніе дѣлаетъ нѣкоторыя натуры болѣе робкими, другія -- болѣе отважными. Віоланта была неустрашима. Во время разговора ея взоры безъ всякой застѣнчивости встрѣчались съ вашими взорами; все дурное было такъ чуждо ей, такъ далеко отъ нея, что она, по видимому, не знала еще, что такое стыдъ. Эта бодрость духа, тѣсно соединенная съ обширностью понятій, всегда служила неизсякаемымъ источникомъ для самаго интереснаго, плѣнительнаго разговора. При всѣхъ наружныхъ совершенствахъ, которыя въ образованномъ кругу достигаются вполнѣ всѣми дѣвицами, мысли ихъ остаются часто безплодными, и часто разговоръ становится крайне приторнымъ. Віоланта, въ замѣнъ этихъ совершенствъ, имѣла особенный даръ поддѣлаться подъ вкусъ и выиграть расположеніе талантливаго человѣка, особливо, если талантъ его не бываетъ до такой степени дѣятельно занятъ, чтобъ пробуждать въ душѣ желанія одного только препровожденія времени, тамъ, гдѣ онъ ищетъ пріятнаго общества,-- Віоланта имѣла даръ съ особенною непринужденностью и легкостью мѣняться мыслями. Это была какая-то чарующая прелесть, которая одѣвала въ музыкальныя слова плѣнительныя женскія идеи.
-- Я слышу отсюда, какъ онъ вздыхаетъ, тихо и грустно сказала Віоланта, не спуская глазъ съ отца: -- мнѣ кажется, что это какая нибудь новая печаль; это не похоже на печаль по отчизнѣ. Вчера онъ два раза вспоминалъ своего неоцѣненнаго друга-англичанина и желалъ, чтобы этотъ другъ былъ здѣсь.
Сказавъ это, Віоланта покраснѣла; ея руки опустились на колѣни, и она сама предалась размышленіямъ едва ли не глубже размышленій отца, хотя не до такой степени мрачнымъ. Съ самого пріѣзда въ Англію, Віоланта научилась сохранять въ душѣ своей искреннюю признательность и питать безпредѣльное уваженіе къ имени Гарлея л'Эстренджа. Ея отецъ, соблюдая строгое молчаніе, которое отзывалось даже презрѣніемъ, о всѣхъ своихъ прежнихъ итальянскихъ друзьяхъ, съ особеннымъ удовольствіемъ и открытымъ сердцемъ любилъ говорить объ англичанинѣ, который спасъ ему жизнь въ то время, когда его соотечественники измѣнили ему. Онъ любилъ говорить о воинѣ, въ ту пору еще въ полномъ цвѣтѣ юности, который,: не находя утѣшенія въ славѣ, лелѣялъ въ груди своей скрытую скорбь среди дубровъ, бросавшихъ мрачную тѣнь на поверхность озера, въ которой отражалось свѣтлое небо Италіи. Риккабокка часто разсказывалъ о томъ, какъ онъ, въ ту пору счастливый и обремененный почестями, старался утѣшить англійскаго синьора,-- этого печальнаго молодого человѣка и добровольнаго изгнанника; о томъ, какъ они сдѣлались наконецъ друзьями въ тѣхъ живописныхъ мѣстахъ, гдѣ Віоланта впервые увидѣла свѣтъ; о томъ, какъ Гарлей тщетно отклонялъ его отъ безумныхъ поступковъ, которыми предполагалось возсоздать, въ какой нибудь часъ времени, руины многихъ вѣковъ; о томъ, когда, покинутый друзьями, Риккабокка, спасая свою жизнь, долженъ былъ оставить свое отечество, когда малютка Віоланта не хотѣла оторваться отъ его груди, англичанинъ-воинъ далъ ему убѣжище, скрылъ слѣдъ его, вооружилъ своихъ людей и, подъ прикрытіемъ ночи, провожалъ бѣглеца къ дефилею въ Аппенинахъ, а когда погоня, напавъ на горячіе слѣды, быстро догоняла ихъ, Гарлей сказалъ: