Въ эту минуту Віоланта была величественна. Взявъ отца за руку, она тихо подвела его къ дверямъ, къ которымъ подходила мистриссъ Риккабокка.
-- Джемима, жена моя! прости, прости меня! воскликнулъ итальянецъ, котораго сердце давно уже было переполнено чувствомъ супружеской нѣжности и преданности: оно только ждало случая облегчить себя: -- поди сюда.... на грудь мою.... на грудь.... она долго оставалась закрытою.... для тебя она будетъ открыта теперь и навсегда.
Еще минута, и мистриссъ Риккабокка проливала тихія, отрадныя слезы на груди своего мужа. Віоланта, прекрасная примирительница, улыбалась на своихъ родителей и потомъ, съ чувствомъ глубокой признательности взглянувъ на небо, удалилась.
ГЛАВА LXXXI.
По прибытіи въ городъ, Рандаль услышалъ на улицахъ и въ клубахъ смѣшанные и одинъ другому противоречащіе толки касательно перемѣны министерствъ, и не позже, какъ при открытіи парламентскихъ засѣданій. Эти толки распространились внезапно. Правда, за нѣсколько времени передъ этимъ, нѣкоторые предусмотрительные люди, покачивая головами, говорили: "нынѣшніе министры и министерство недолго пробудутъ." Правда и то, что нѣкоторыя измѣненія въ политикѣ, года за два передъ этимъ, разъединили партію, на которую болѣе всего надѣялось правительство, и усилили ту, которой правительство неслишкомъ жаловало. Но, несмотря на то, оффиціальное право первой партіи поддерживалось такъ долго, а оппозиціонная партія имѣла такъ мало власти, чтобъ образовать кабинетъ изъ именъ, знакомыхъ слуху оффиціальныхъ людей, что публика предусматривала въ этомъ не болѣе, какъ нѣсколько частныхъ перемѣнъ. Въ это же время народные толки простирались гораздо далѣе. Рандаль, котораго всѣ виды на будущее и всѣ надежды были, въ настоящее время, ничто другое, какъ одни только отблески величія его патрона, сильно встревожился. Онъ хотѣлъ узнать что нибудь отъ Эджертона; но этотъ человѣкъ оставался нечувствительнымъ къ народнымъ толкамъ: онъ казался самоувѣреннымъ и невозмутимымъ. Успокоенный нѣсколько спокойствіемъ своего покровителя, Рандаль приступилъ къ занятіямъ, и именно -- къ пріисканію безопаснаго убѣжища для Риккабокка. Онъ, выполняя это дѣло по плану, составленному имъ самимъ, ни подъ какимъ видомъ не хотѣлъ лишить себя случая составить себѣ независимое состояніе, особливо, еслибъ ему привелось испытать неудачу на служебномъ поприщѣ подъ покровительствомъ Эджертона. Въ окрестностяхъ Норвуда онъ отъискалъ спокойный, отдѣльный и уединенный домъ. Никакое мѣсто, по видимому, не могло быть безопаснѣе отъ шпіонства и нескромныхъ наблюденій. Онъ написалъ объ этомъ Риккабокка, сообщилъ ему адресъ, повторивъ при этомъ случаѣ увѣренія въ своемъ желаніи и возможности быть полезнымъ для несчастныхъ изгнанниковъ. На другой день онъ сидѣлъ уже въ присутственномъ мѣстѣ, очень мало обращая вниманія на сущность своего занятія, хотя и исполняя его съ механической точностью, когда предсѣдательствующій членъ въ присутствіи пригласилъ его къ себѣ въ кабинетъ и попросилъ его свезти письмо Эджертону, съ которымъ желалъ посовѣтоваться по одному весьма важному дѣлу, которое надлежало рѣшить въ тотъ день въ Кабинетѣ Министровъ.
-- Я потому поручаю вамъ это, сказалъ предсѣдатель, съ улыбкой (это быль добросердечный, обходительный человѣкъ): -- что вы пользуетесь довѣріемъ Эджертона, который, кромѣ письменнаго отвѣта, быть можетъ, попроситъ васъ передать мнѣ что нибудь словесно. Эджертонъ часто бываетъ черезчуръ остороженъ и слишкомъ немногорѣчивъ въ litera scripta.
Рандаль зашелъ сначала въ присутственное отдѣленіе Эджертона; но Эджертонъ еще не пріѣзжалъ въ тотъ день. Оставалось послѣ этого взять кабріолетъ и отправиться на Гросвеноръ-Сквэръ. У подъѣзда дома мистера Эджертона стоялъ скромный, незнакомый Рандалю фіакръ. "Мистеръ Эджертонъ дома -- сказалъ лакей -- но у него теперь докторъ Ф.... и, весьма вѣроятно, ему нежелательно, чтобы его безпокоили."
-- Неужели нездоровъ твой господинъ?
-- Не могу вамъ сказать, сэръ. Онъ никогда не жалуется на свои недуги. Впрочемъ, послѣдніе два дни на видъ онъ былъ что-то очень нехорошъ.
Рандаль повременилъ нѣсколько минутъ. Но порученіе его могло быть весьма важное, нетерпящее ни малѣйшаго отлагательства, и притомъ Эджертонъ былъ такой человѣкъ, который держалъ за главное правило, что здоровье и всѣ другія домашнія обстоятельства должны уступать мѣсто служебнымъ дѣламъ,-- а потому Рандаль рѣшился войти. Безъ доклада и безъ церемоніи, какъ и всегда это дѣлалось, Рандаль отворилъ дверь библіотеки. Онъ испугался своего поступка. Одлей Эджертонъ сидѣлъ, прислонясь къ спинкѣ софы, а докторъ стоялъ на колѣняхъ передъ нимъ и прикладывалъ къ его груди стетоскопъ. Въ то время, какъ отворялась двѣрь, глаза Эджертона были полузакрыты; но, услышавъ шорохъ, онъ вскочилъ съ мѣста, едва не опрокинувъ доктора.