Утро было теплое, несмотря на то, что воздухъ состоялъ изъ сѣроватой мглы -- предвѣстницы наступленія зимы въ Лондонѣ. Гэленъ задумчиво гуляла подъ деревьями, которыя окружали садъ, принадлежавшій дому лорда Лэнсмера. Еще многіе листья оставались на сучьяхъ, но уже завялые и пожелтѣлые. Мѣстами щебетали птички; но уже въ звукахъ ихъ пѣсенъ отзывались печаль и жалоба. Все въ этомъ домѣ, до пріѣзда Гарлея, было странно, и наводило уныніе на робкую и покорную душу Гэленъ. Лэди Лэнсмеръ приняла ее ласково, но съ нѣкоторою принужденностью. Надменное обращеніе графини со всѣми, кромѣ Гарлея, дѣлало еще застѣнчивѣе робкую сиротку. Участіе, которое лэди Лэнсмеръ принимала въ выборѣ Гарлея, ея стараніе вывести Гэленъ изъ задумчивости, ея наблюдательные взоры, которые останавливались на Гэленъ, когда она застѣнчиво говорила или дѣлала робкое движеніе, пугали бѣднаго ребенка и принуждали ее быть несправедливой къ самой себѣ.
Даже самые слуги, при всей ихъ степенности, важности и почтительности, представляли грустный контрастъ съ свѣтлыми, привѣтливыми улыбками и свободнымъ разговоромъ итальянской прислуги. Ея воспоминанія о свободномъ, радушномъ обращеніи на континентѣ, которое развязывало даже самыхъ застѣнчивыхъ, представляли пышную и холодную точность во всемъ окружающемъ ее вдвойнѣ страшнымъ и унылымъ. Лордъ Лэнсмеръ, не знавшій еще видовъ Гарлея и вовсе не воображавшій увидѣть впослѣдствіи невѣстку въ лицѣ Гэленъ, которую онъ считалъ за питомицу Гарлея, былъ фамиліаренъ и любезенъ, какъ надлежало быть хозяину дома. Впрочемъ, онъ смотрѣлъ на Гэленъ какъ на ребенка и весьма естественно предоставилъ ее графинѣ. Неясное сознаніе своего сомнительнаго положенія, своего сравнительно-низкаго происхожденія и богатства тяготило ея и огорчало; даже чувство признательности къ Гарлею становилось для нея бременемъ при одной мысли о невозможности выказать свою благодарность. Признательный человѣкъ никогда не хочетъ оставаться въ долгу. Да и что могла она сдѣлать для него?
Углубленная въ думы, Гэленъ ходила одна по извилистымъ аллеямъ. Поддѣльный сельскій пейзажъ въ саду, окруженный высокими, мрачными стѣнами, казался темницею для Гэленъ, которая привыкла любоваться простыми, но чарующими красотами природы.
Задумчивость Гэленъ была нарушена веселымъ лаемъ Нерона. Онъ увидѣлъ Гэленъ и, подбѣжавъ къ ней, сунулъ свою огромную морду въ ея руку. Остановившись поласкать собаку, Гэленъ стало отраднѣе на душѣ при этой встрѣчѣ, и нѣсколько слезинокъ выпало изъ глазъ ея на вѣрную собаку. И въ самомъ дѣлѣ, когда душа наша переноситъ страданія въ кругу подобныхъ намъ созданіи, ничто не можетъ такъ скоро вынудить слезы изъ нашихъ глазъ, какъ преданность и ласки собаки. Въ эту минуту тихой грусти позади Гэленъ раздался музыкальный голосъ Гарлея. Гэленъ поспѣшно отерла слезы и подала руку своему патрону.
-- Мнѣ такъ мало удалось вчера поговорить съ вами, моя милая питомица, что теперь я рѣшительно хочу завладѣть вашимъ временемъ, несмотря, что Неронъ долженъ лишиться вашихъ ласкъ. Итакъ, вы опять въ родной землѣ?
Гэленъ вздохнула.
-- Могу ли я надѣяться, что вы находитесь теперь въ болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ въ сравненіи съ тѣми, которыя вы знавали въ своемъ дѣтствѣ?
Гэленъ обратила на своего благодѣтеля взоры, полные душевной признательности, и въ тотъ же моментъ вспомнила о всемъ, чѣмъ была обязана ему.
Гарлей снова началъ, и на этотъ разъ слова его отзывались грустью:
-- Гэленъ, я вижу, ваши взоры благодарятъ меня. Выслушайте меня прежде, чѣмъ рѣшитесь высказать словами свою благодарность. Я намѣренъ сдѣлать вамъ странное признаніе,-- признаніе, полное эгоизма и самолюбія.