-- Само собою разумѣется. Въ свою очередь и я долженъ представить вамъ молодого человѣка, который по сіе время съ признательностію вспоминаетъ ваше великодушіе, и котораго ваша философія, по какому-то чуду, не погубила. Въ другой разъ вы потрудитесь объяснить мнѣ причину этого явленія. А теперь извините меня, на нѣсколько минутъ: я отправляюсь за гостемъ.
-- За какимъ гостемъ? Не забудьте, въ моемъ положенія я долженъ быть очень остороженъ; къ тому же....
-- Не безпокойтесь: я ручаюсь за его скромность. А между тѣмъ прикажите приготовить обѣдъ и позвольте мнѣ и моему другу раздѣлить его съ вами.
-- Приготовить обѣдъ! Corpo di Васcо! вотъ тутъ ужъ и самъ Бахусъ не поможетъ намъ. Посмотримъ, что-то скажетъ Джемима?
-- Это ваше дѣло. Но обѣдъ долженъ быть.
Предоставляю читателю вообразить восторгъ Леонарда при встрѣчѣ съ Риккабокка -- неизмѣнившемся, съ Віолантой -- такъ похорошѣвшей, и Джемимой! Пусть онъ представятъ себѣ удивленіе этихъ лицъ, когда Леонардъ разсказывалъ свою исторію о своихъ подвигахъ на поприщѣ литературы, о своей славѣ. Онъ разсказывалъ свою борьбу съ міромъ дѣйствительнымъ, свои похожденія въ этомъ мірѣ; съ простотой, которая исключала изъ разсказа даже самую тѣнь эгоизма. Но когда случалось говорить о Гэленъ, онъ ограничивался немногими словами, выражая ихъ съ особенной скромностью.
Віоланта хотѣла знать гораздо болѣе изъ того періода въ жизни Леонарда, въ которомъ Гэленъ принимала участіе, но Гарлей помогъ Леонарду соблюсти свою скромность.
-- Ту, о комъ онъ говорить, вы увидите сами въ весьма непродолжительномъ времени,-- и тогда не угодно ли вамъ будетъ спросить объ этомъ у нея.
Вмѣстѣ съ этими словами, Гарлей далъ совершенно новое направленіе повѣствованію Леонарда, и слова молодого человѣка снова потекли свободно. Такимъ образомъ, вечеръ доставилъ величайшее удовольствіе всѣмъ, кромѣ Риккабокка. Воспоминанія о покойной женѣ его отъ времени до времени возникали передъ нимъ; а вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ они становились грустнѣе, онъ ластился къ Джемимѣ, глядѣлъ въ ея открытое, доброе лицо и жалъ ея руку.
Віоланта испытывала невыразимое блаженство; она не могла дать отчета въ своей радости. Больше всего она разговаривала съ Леонардомъ. Молчаливѣе всѣхъ былъ Гарлей. Онъ слушалъ согрѣвающее, безъискусственное краснорѣчіе Леонарда,-- краснорѣчіе, которое беретъ начало своего истока изъ генія, течетъ свободно и не охлаждается возраженіемъ грубыхъ, не имѣющихъ сочувствія слушателей. Гарлей съ спокойнымъ восторгомъ слушалъ и плѣнялся мыслями, не слишкомъ глубокими, но зато вѣрными,-- мыслями невинными, благородными, при которыхъ непорочное сердце Віоланты принимало въ себя отголоски пылкой душа юнаго поэта. Замѣчанія и возраженія Віоланты такъ не похожи были на все, что онъ слышалъ въ кругу обыкновенныхъ людей! въ формѣ выраженія ихъ было такъ много имѣющаго сходства съ тѣмъ, что наполняло его душу въ лѣта минувшей юности! По временамъ, при возвышенной мысли или при звучныхъ стихахъ итальянской поэзіи, которые Віоланта. произносила мелодическимъ голосомъ и съ пылающими взорами,-- по временамъ, говорю я, онъ величаво поднималъ свою голову, губы его дрожали, какъ будто онъ слушалъ въ эти минуты звукъ военной трубы. Инерція долгихъ годовъ была поколеблена въ самомъ основаніи. Героизмъ, глубоко скрывавшійся подъ страннымъ расположеніемъ его духа, былъ затронутъ; онъ сильно волновался въ немъ, пробуждая всѣ свѣтлыя воспоминанія, соединенныя вмѣстѣ съ нимъ и такъ долго остававшіяся въ усыпленіи.