Вслѣдъ за тѣмъ Риккабокка медленно побрелъ изъ лѣтней своей комнаты и явился внезапно передъ Франкомъ, въ одеждѣ, имѣющей большое сходство съ одеждой чародѣя, и именно: въ длинной мантіи изъ черной саржи, въ красной шапочкѣ на головѣ, и съ облакомъ дыму, быстро слетѣвшимъ съ его устъ, какъ послѣдній утѣшительный вздохъ, передъ разлукой ихъ съ трубкой. Франкъ хотя не разъ уже видѣлъ доктора, но никогда не видалъ его въ такомъ схоластическомъ костюмѣ, и потому немудрено, что когда онъ обернулся назадъ, то немного испугался его появленія.
-- Синьорино -- молодой джентльменъ! сказалъ итальянецъ, съ обычной вѣжливостію, снимая свою шапочку.-- Извините небрежность моей прислуги; я считаю за счастіе лично принять ваши приказанія.
-- Вы, вѣрно, докторъ Риккабокка? пробормоталъ Франкъ, приведенный въ крайнее смущеніе такимъ учтивымъ привѣтомъ, сопровождаемымъ низкимъ и въ то же время величественнымъ поклономъ: -- я.... у меня есть записка изъ Гэзельденъ-Голла. Мама... то есть, моя маменька.... и тетенька Джемима свидѣтельствуютъ вамъ почтеніе, и надѣются, сэръ, что вы посѣтите ихъ.
Докторъ, съ другимъ поклономъ, взялъ записку и, отворивъ стеклянную дверь, пригласилъ Франка войти.
Молодой джентльменъ, съ обычною неделикатностію школьника, хотѣлъ было сказать, что онъ торопится, и такимъ образомъ отказаться отъ предложенія, но благородная манера доктора Риккабокка невольно внушала къ нему уваженіе, а мелькнувшая передъ нимъ внутренность пріемной залы возбудила его любопытство, и потому онъ молча принялъ приглашеніе.
Стѣны залы, сведенныя въ осьмиугольную форму, первоначально раздѣлены были по угламъ деревянными панелями на части, отдѣлявшія одну сторону отъ другой, и въ этихъ-то частяхъ итальянецъ написалъ ландшафты, сіяющіе теплымъ солнечнымъ свѣтомъ его родного края. Франкъ не считался знатокомъ искусства; но онъ пораженъ былъ представленными сценами: всѣ картины изображали виды какого-то озера -- дѣйствительнаго или воображаемаго; во всѣхъ нихъ темно-голубыя воды отражали въ себѣ темно-голубое, тихое небо. На одномъ ландшафтѣ побѣгъ ступеней опускался до самого озера, гдѣ веселая группа совершала какое-то торжество; на другомъ -- заходящее солнце бросало розовые лучи свои на большую виллу, позади которой высились Альпы, а по бокамъ тянулись виноградники, между тѣмъ какъ на гладкой поверхности озера скользили мелкія шлюбки. Короче сказать, во всѣхъ осьми отдѣленіяхъ сцена хотя и различалась въ подробностяхъ, но сохраняла тотъ же самый общій характеръ: казалось, что художникъ представлялъ во всѣхъ картинахъ какую-то любимую мѣстность. Итальянецъ, однако же, не удостоивалъ особеннымъ вниманіемъ свои художественныя произведенія. Проведя Франка черезъ залу, онъ открылъ дверь своей обыкновенной гостиной и попросилъ гостя войти. Франкъ вошелъ довольно неохотно и съ застѣнчивостію, вовсе ему несвойственною, присѣлъ на кончикъ стула. Здѣсь новые обращики рукодѣлья доктора снова приковали къ себѣ вниманіе Франка. Комната первоначально была оклеена шпалерами; но Риккабокка растянулъ холстъ по стѣнамъ и написалъ на этомъ холстѣ различные девизы сатирическаго свойства, отдѣленные одинъ отъ другого фантастическими арабесками. Здѣсь Купидонъ катилъ тачку, нагруженную сердцами, которыя онъ, по видимому, продавалъ безобразному старику, съ мѣшкомъ золота въ рукѣ -- вѣроятно, Плутусу, богу богатства. Тамъ показывался Діогенъ, идущій по рыночной площади, съ фонаремъ въ рукѣ, при свѣтѣ котораго онъ отъискивалъ честнаго человѣка, между тѣмъ какъ толпа ребятишекъ издѣвалась надъ нимъ, а стая дворовыхъ собакъ рвала его за одежду. Въ другомъ мѣстѣ видѣнъ былъ левъ, полу-прикрытый лисьей шкурой, между тѣмъ какъ волкъ, въ овечьей маскѣ, весьма дружелюбно бесѣдовалъ съ молодымъ ягненкомъ. Тутъ выступали встревоженные гуси, съ открытыми клювами и вытянутыми шеями, изъ Римскаго Капитолія, между тѣмъ какъ въ отдаленіи виднѣлись группы быстро убѣгающихъ воиновъ. Короче сказать, во всѣхъ этихъ странныхъ эмблемахъ символически выражался сильный сарказмъ; только надъ однимъ каминомъ красовалась картина, болѣе оконченная и болѣе серьёзнаго содержанія. Это была мужская фигура въ одеждѣ пилигрима, прикованная къ землѣ тонкими, по безчисленными лигатурами, между тѣмъ какъ призрачное подобіе этой фигуры стремилось въ безпредѣльную даль; и подъ всѣмъ этимъ написаны были патетическія слова Горація:
Patriae quis exul
Se quoque quoque fugit. (*)
(*) Легко ли изгнаннику, прикованному такимъ образомъ къ отечеству, покинутъ его?
Мебель въ домѣ была чрезвычайно проста и даже недостаточна; но, несмотря на то, она съ такимъ вкусомъ была разставлена, что придавала комнатамъ необыкновенную прелесть. Нѣсколько алебастровыхъ бюстовъ и статуй, купленныхъ, быть можетъ, у какого нибудь странствующаго артиста, имѣли свой классическій эффектъ; они весело выглядывали изъ за сгруппированныхъ вокругъ нихъ цвѣтовъ или прислонялись къ легкимъ экранамъ изъ тонкихъ ивовыхъ прутьевъ, опускавшихся снизу концами въ ящики съ землей, служившей грунтомъ для чужеядныхъ растеній и широколиственнаго плюща. Все это, вмѣстѣ съ роскошными букетами живыхъ цвѣтовъ, сообщало гостиной видъ прекраснаго цвѣтника.