Гарлей, поручивъ Леонарду тронуть лучшія и болѣе нѣжныя качества души Беатриче, сдѣлалъ одну замѣчательную ошибку. Это порученіе какъ нельзя болѣе характеризовало романтичное настроеніе души Гарлея. Мы не беремъ на себя рѣшить, на сколько благоразумія заключалось въ этомъ порученіи; скажемъ только, что, сообразно съ теоріей Гарлея о способностяхъ души человѣческой вообще и души Беатриче въ особенности, въ этомъ планѣ проявлялись и мечта энтузіаста и основательное заключеніе глубокомысленнаго философа.

Гарлей предупредилъ Леонарда не влюбиться въ итальянку; но онъ забылъ предупредить итальянку не влюбиться въ Леонарда. Впрочемъ, онъ не допускалъ и вѣроятія въ возможности этого событія. Въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Большая часть весьма благоразумныхъ людей, ослѣпляемыхъ самолюбіемъ, ни подъ какимъ видомъ не рѣшатся допустить предположенія, что могутъ быть другія, подобныя имъ созданія, которыя въ состояніи пробудить чувство любви въ душѣ хорошенькой женщины. Всѣ, даже менѣе тщеславные, изъ брадатаго рода считаютъ благоразумнымъ охранять себя отъ искушеній прекраснаго пола, и каждый одинаково отзывается о своемъ пріятелѣ: "славный малый, это правда; но онъ послѣдній человѣкъ, въ котораго можетъ влюбиться та женщина! "

Но обстоятельства, въ которыя поставленъ былъ Леонардъ, доказали, что Гарлей былъ весьма недальновиденъ.

Каковы бы ни были прекрасныя качества Беатриче, но вообще она слыла за женщину свѣтскую и честолюбивую: Она находилась въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, она любила роскошь и была расточительна: какимъ же образомъ она отличитъ обожателя въ лицѣ деревенскаго юноши-писателя, неизвѣстнаго происхожденія и съ весьма ограниченными средствами? Какъ кокетка, она могла разсчитывать на любовь съ его стороны; но ея собственное сердце, весьма вѣроятно, будетъ оковано въ тройную броню гордости, нищеты и условнаго понятія о мірѣ, въ которомъ протекала ея жизнь. Еслибъ Гарлей считалъ возможнымъ, что маркиза ди-Негра рѣшится стать на ступень ниже своего положенія въ обществѣ и полюбитъ не по разсчету, но душою, то онъ бы скорѣе допустилъ, что предметъ этой любви долженъ быть какой нибудь блестящій авантюристъ изъ моднаго свѣта, который умѣлъ бы обратить противъ нея всѣ изученные средства и способы обольщенія и всю опытность, пріобрѣтенную имъ въ частыхъ побѣдахъ. Но какое впечатлѣніе могъ произвесть на ея сердце такой простодушный юноша, какъ Леонардъ, таьой застѣнчивый, такой неопытный? Гарлей улыбался при одной мысли объ этомъ. А между тѣмъ случилось совсѣмъ иначе, и именно отъ тѣхъ причинъ, которыхъ Гарлей не хотѣлъ принять въ свои соображенія.

Свѣжее и чистое сердце, простая, безъискусственнал нѣжность, противоположность во взорѣ, въ голосѣ, въ выраженіи, въ мысляхъ, всему, что такъ наскучило, чѣмъ Беатриче уже давно пренебрегала въ кругу своихъ поклонниковъ,-- все это плѣнило, очаровало ее при первомъ свиданіи съ Леонардомъ. Судя по ея признанію, высказанному скептику Рандалю, въ этомъ заключалось все, о чемъ она мечтала и томилась. Ранняя юность ея проведена была въ неравномъ ей бракѣ; она не знала нѣжнаго, невиннаго кризиса въ человѣческой жизни -- не знала дѣвственной любви. Многіе обожатели умѣли польстить ея самолюбію, умѣли угодить ея прихотямъ; но ея сердце постоянно оставалось въ какомъ-то усыпленіи: оно пробудилось только теперь. Свѣтъ и лѣта, поглощенныя свѣтомъ, по видимому, пролетѣли мимо ея какъ облако. Для нея какъ будто снова наступила цвѣтистая и роскошная юность -- юность итальянской дѣвушки. Какъ въ ожиданіи наступленія золотого вѣка для всего міра заключается какая-то поэтическая чарующая прелесть, такъ точно и для нея уже существовала эта прелесть въ присутствіи поэта.

О, какъ упоителенъ былъ краткій промежутокъ въ жизни женщины, пресыщенной "вычурными зрѣлищами и звуками" свѣтской жизни! Сколько счастія доставили ей тѣ немногіе часы, когда юноша-поэтъ разсказывалъ ей о своей борьбѣ съ обстоятельстами, въ которыя бросила его судьба, и возвышеннымъ стремленіемъ его души, когда онъ мечталъ о славѣ, окруженный цвѣтами и вслушиваясь въ спокойное журчаніе фонтана, когда онъ скитался по одинокимъ, ярко-освѣщеннымъ улицамъ Лондона, когда сверкающіе глаза Чаттертона какъ призраки являлись передъ нимъ въ болѣе мрачныхъ и безлюдныхъ мѣстахъ. И въ то время, какъ онъ говорилъ о своихъ надеждахъ и опасеніяхъ, ея взоры нѣжно покоились на его молодомъ лицѣ, выражавшемъ то гордость, то уныніе,-- гордость столь благородную и уныніе столь трогательное. Она никогда не уставала глядѣть на это лицо, съ его невозмутимымъ спокойствіемъ; но ея рѣсницы опускались при встрѣчѣ съ глазами Леонарда, въ которыхъ отражалось столько свѣтлой, недосягаемой любви. Представляя ихъ себѣ, она понимала, какое въ подобной душѣ глубокое и священное значеніе должно имѣть слово любовь. Леонардъ ничего не говорилъ о Гэленъ; причину такой скромности, вѣроятно, поймутъ наши читатели. Для такой души, какъ его, первая любовь есть тайна: открыть ее значитъ надсмѣяться надъ этимъ чувствомъ. Онъ старался только исполнить порученіе: пробудить въ ней участіе къ Риккабокка и его дочери. И онъ прекрасно исполнялъ его; описаніе ихъ вызывало слезы на глаза Беатриче. Она въ душѣ дала себѣ клятву не помогать своему брату въ его замыслахъ на Віоланту. Она забыла на время, что ея собственное благополучіе въ жизни зависѣло отъ удачи этихъ замысловъ. Леви устроилъ такъ, что кредиторы не напоминали о ея нищетѣ,-- но какъ это было устроено, она не знала. Она оставалась въ совершенномъ невѣдѣніи касательно сдѣлки между Рандалемъ и Леви. Она предавалась упоительному ощущенію настоящаго и неопредѣленному, безъотчетному предвкушенію будущаго,-- но не иначе, какъ въ связи съ этимъ юнымъ, милымъ образомъ, съ этимъ плѣнительнымъ лицомъ генія-хранителя, котораго видѣла передъ собой, и тѣмъ плѣнительнѣе -- въ минуты его отсутствія. Въ эти минуты наступаетъ жизнь волшебнаго края: мы закрываемъ глаза для цѣлаго міра и смотримъ сквозь золотистую дымку очаровательныхъ мечтаній. Опасно было для Леонарда это нѣжное присутствіе Беатриче ди-Негра, и еще опаснѣе, еслибъ сердце его не было вполнѣ предано другому существу! Среди призраковъ, вызванныхъ Леонардомъ изъ его прошедшей жизни, она не видѣла еще грознаго для нея призрака -- соперницы. Она видѣла его одинокимъ въ мірѣ,-- видѣла его въ томъ положеніи, въ какомъ находилась сама. Его простое происхожденіе, его молодость, его видимое нерасположеніе къ надменному высокоумію,-- все это внушало Беатриче смѣлость предполагать, что если Леонардъ и любилъ ее, то не рѣшился бы признаться въ своей любви.

И вотъ, въ одинъ печальный день, покоряясь, по сдѣланной привычкѣ, побужденію своего пылкаго итальянскаго сердца (какимъ образомъ это случилось, она не помнитъ; что говорила она, тоже не осталось въ памяти), она высказала, она сама призналась въ любви и просила, со слезами и пылающимъ лицомъ, взаимной любви. Все, что происходило въ эти минуты, для нея была мечта, былъ сонъ, отъ котораго пробудилась съ жестокимъ сознаніемъ своего уничиженія,-- проснулась какъ "женщина отвергнутая." Нѣтъ нужды, съ какою признательностію, съ какою нѣжностію отвѣчалъ Леонардъ! въ его отвѣтѣ заключался отказъ. Только теперь она узнала, что имѣла соперницу, что сколько онъ могъ удѣлить любви изъ своей души, уже давно, еще съ ребяческаго возраста его, было отдано другой. Въ первый разъ въ жизни эта пылкая натура узнала ревность, съ ея язвительнымъ жаломъ, съ ея смертельной ненавистью. Но въ отношеніи къ наружности Беатриче стояла безмолвная и холодная какъ мраморъ. Слова, которыя предназначались ей въ утѣшеніе, не достигали ея слуха: они заглушались порывами внутренняго урагана. Гордость была господствующимъ чувствомъ надъ стихіями, бушевавшими въ ея душѣ. Она отдернула свою руку отъ руки, которая держала ее съ такимъ безпредѣльнымъ уваженіемъ. Она готова была затоптать ногами существо, которое стояло передъ ней на колѣняхъ, выпрашивая не любви ея, но прощенія. Она указала на дверь жестомъ, обнаруживавшимъ всю горечь оскорбленнаго достоинства. Оставшись одна, она совершенно потеряла сознаніе своего бытія. Но вскорѣ въ умѣ ея мелькнулъ лучъ догадки, свойственный порывамъ ревности,-- лучъ, который, по видимому, изъ всей природы отмѣчаетъ одинъ предметъ, котораго должно страшиться, и который должно разрушить,-- догадка, такъ часто неосновательная, ложная, но принимаемая нашимъ убѣжденіемъ за открытіе инстинктивной истины. Тотъ, передъ кѣмъ она унизила себя, любилъ другую, и кого же, какъ не Віоланту? кого другую, молодую и прекрасную, какъ онъ самъ выразился, повѣствуя свою жизнь! конечно, ее! И онъ старался пробудить участіе въ ней, въ Беатриче ди-Негра, къ предмету своей любви, намекалъ на опасности, которыя очень хорошо были извѣстны Беатриче, внушалъ Беатриче расположеніе защитить ее. О, до какой степени она была слѣпа! Такъ вотъ причина, почему онъ изо дня въ день являлся въ домъ Беатриче, вотъ талисманъ, который привлекалъ его туда; вотъ.... и Беатриче сжала обѣими руками пылающіе виски, какъ будто этимъ она хотѣла остановить потокъ самыхъ горькихъ, терзающихъ душу размышленій и догадокъ.... какъ вдругъ внизу раздался голосъ, отворилась дверь и передъ ней явился Рандаль....

-----

Пунктуально въ восемь часовъ того же вечера, баронъ Леви радушно встрѣтилъ своего новаго сообщника. Они обѣдали en tête à tête и разговаривали о предметахъ весьма обыкновенныхъ до тѣхъ поръ, какъ слуги оставили ихъ за десертомъ. Баронъ всталъ и помѣшалъ огонь въ каминѣ.

-- Ну что? сказалъ онъ отрывисто и многозначительно.