И рыданія вырвались изъ пылкаго, юнаго, неопытнаго сердца Франка.
Маркиза была глубоко тронута. Надобно сказать, она имѣла душу не какой нибудь отъявленной авантюристки. Столько любви и столько довѣрія! Она вовсе не приготовилась измѣнить одному для того, чтобъ опутать сѣтями другого.
-- Встаньте, встаньте, нѣжно сказала она.-- Благодарю васъ отъ чистаго сердца. Но не думайте, что я....
-- Нѣтъ, нѣтъ!.не отвергайте меня. О, нѣтъ! пусть ваша гордость замолчитъ на этотъ разъ.
-- Напрасно вы думаете, что во мнѣ говоритъ гордость. Вы слишкомъ преувеличиваете то, что случилось въ моемъ домѣ. Вы забыли, что у меня есть братъ. Я послала за нимъ. Только къ нему одному я могу обратиться. Да вотъ кстати: это его звонокъ! Но, повѣрьте, я никогда не забуду, что въ этомъ пустомъ, холодномъ мірѣ мнѣ случилось встрѣтить великодушнаго, благороднаго человѣка!
Франкъ хотѣлъ было отвѣчать, но услышалъ приближавшійся голосъ графа и потому поспѣшилъ встать и удалиться къ окну, всѣми силами стараясь подавить душевное волненіе и принять спокойное выраженіе въ лицѣ. Графъ Пешьера вошелъ, вошелъ со всею красотою и величавостью безпечнаго, роскошнаго, изнѣженнаго, эгоистическаго богача. Его сюртукъ, отороченный дорогими соболями, откидывался назадъ съ его пышной груди. Между складками глянцовитаго атласа, прикрывавшаго его грудь, красовалась бирюза столь драгоцѣнная, что ювелиръ продержалъ бы ее лѣтъ пятьдесятъ прежде, чѣмъ отъискался бы богатый и щедрый покупатель. Рукоятка его трости была рѣдкимъ произведеніемъ искусства; наконецъ, самъ графъ, такой ловкій и легкій, несмотря на его мужество и силу, такой свѣжій, несмотря на его лѣта! Удивительно какъ хорошо сохраняютъ себя люди, которые ни о чемъ больше не думаютъ, какъ о самихъ себѣ!
-- Бр-рр! произпесъ графъ, не замѣчая Франка за оконной драпировкой.-- Бр-рр! Но видимому, вы провели весьма непріятную четверть часа. И теперь Dieu me dame, quoi fuire!
Беатриче указала на окно и чувствовала, что отъ стыда ей бы легче было скрыться хоть въ самую землю. Но такъ какъ графъ говорилъ по французски, а Франкъ и слова не зналъ на этомъ языкѣ, то слова графа остались для него непонятными, хотя слухъ его и пораженъ былъ сатирическою наивностью тона.
Франкъ выступилъ впередъ. Графъ протянулъ руку и съ быстрой перемѣной въ голосѣ и обращеніи сказалъ
-- Тотъ, кого сестра моя принимаетъ къ себѣ въ подобную минуту, долженъ быть мнѣ другомъ.