Когда Нору положили на постель, мистриссъ Эвенель попросила Джона выйти на минуту и дрожащими руками, не смѣя произнести ни слова, начала разстегивать Норѣ платье, подъ которымъ сердце ея судорожно трепетала.
Джонъ вышелъ изъ комнаты въ томительномъ безпокойствѣ, не умѣя дать себѣ отчета, видитъ ли онъ все это на яву, или во снѣ; голова его была тяжела и въ ушахъ раздавался сильный шумъ. Вдругъ жена его очутилась передъ нимъ и сказала ему почти шопотомъ:
-- Джонъ, бѣги за мистеромъ Морганомъ.... торопись же. Помни только, что не надо никому говорить слова на дорогѣ. Скорѣе, скорѣе!
-- Развѣ она умираетъ?
-- Не знаю. Ручаться нельзя, что не умретъ, сказала мистриссъ Эвенель сквозь зубы.-- Но мистеръ Морганъ скромный человѣкъ и искренно преданъ намъ.
-- Настоящій синій! пробормоталъ бѣдный Джонъ, какъ въ припадкѣ умственнаго разстройства.
Онъ съ усиліемъ привсталъ, поглядѣлъ на жену, покачалъ головою и вышелъ.
Часа черезъ два, маленькая крытая телѣжка остановилась у домика мистера Эвенеля; изъ телѣжки выпрыгнулъ блѣднолицый и худощавый молодой человѣкъ, одѣтый по праздничному; его сопровождала женщина, съ привлекательнымъ, одушевленнымъ личикомъ. Она подала ему на руки ребенка, котораго молодой человѣку принялъ съ нѣжностью. Ребенокъ былъ, кажется, боленъ и началъ кричать. Отецъ сталъ припѣвать, свистать и щолкать, съ такимъ видомъ, какъ будто совершенно привыкъ къ подобнаго рода упражненіямъ.
-- Онъ уймется, Маркъ; лишь только бы намъ добрести до дому, сказала молодая женщина, вытаскивая изъ глубины телѣжки пироги и булки давишняго печенья.
-- Не забудь цвѣтовъ, которые далъ намъ садовникъ сквайра, сказалъ Маркъ-поэтъ.