-- Благодарю васъ, сударь; но такъ какъ въ настоящее время я не могу отправиться въ путь съ тою особою, которая могла бы сдѣлать для меня поѣэдву пріятною, то я намѣренъ возвратиться на берегъ и прошу лишь васъ увѣдомить меня, когда вы можете принять одного изъ друзей моихъ, которому я поручу разрѣшить вмѣстѣ съ вами еще не тронутую часть вопроса и устроить такъ, чтобы удовлетвореніе, съ вашей или съ моей стороны -- все равно, было столь же соотвѣтственно обстоятельствамъ дѣла, какъ и то объясненіе, которымъ вы меня почтили.
-- Къ чему такія хлопоты, monsieur le comte! удовлетвореніе, если я не ошибаюсь, уже приготовлено: вотъ до какой степени я былъ предусмотрителенъ въ отношеніи всего, чего могли бы потребовать чувство чести и долгъ джентльмена. Вы похитили молодую дѣвушку, это правда; но видите, что она только возвратилась чрезъ это къ своему отцу. Вы располагали лишить своего знатнаго родственника всего достоянія его, но вы именно пришли на этотъ корабль, чтобы дать принцу ***, котораго постъ при Австрійскомъ Дворѣ вамъ хорошо извѣстенъ, случай объяснить императору, что онъ самъ былъ свидѣтелемъ вашихъ поступковъ, которыми вы хотѣли будто бы истолковать данное вамъ Его Величествомъ дозволеніе на бракъ съ дочерью одного изъ первыхъ подданныхъ его въ Италіи. Ваше изгнаніе, въ возмездіе за вѣроломство, будетъ сопровождаться, сколько позволено мнѣ думать, возстановленіемъ всѣхъ правъ и почестей славы вашей фамиліи.
Графъ вздрогнулъ.
-- За это возстановленіе, сказалъ австрійскій принцъ, подошедшій въ это время къ Гарлею: -- я заранѣе ручаюсь. Такъ какъ вы, Джуліо Францини, наносите безчестіе всему благородному сословію Имперіи, то я буду настаивать передъ Его Величествомъ, чтобы имя ваше было вычеркнуто изъ списковъ дворянства. У меня есть здѣсь собственныя ваши письма, доказывающія, что родственникъ вашъ былъ вами же вовлеченъ въ заговоръ, которымъ вы предводительствовали, какъ новый Катилина. Черезъ десять дней эти письма будутъ представлены императору и его совѣту.
-- Достаточно ли вамъ, monsieur le comte, сказалъ Гарлей: -- такого удовлетворенія? если же нѣтъ, то я найду вамъ случай сдѣлать его еще болѣе полнымъ. Передъ вами станетъ вашъ родственникъ, котораго вы оклеветали. Онъ сознаетъ теперь, что хотя на нѣкоторое время вы и лишили его всего состоянія, но не успѣли испортить его сердце. Сердце его еще готово простить васъ, а рука его давать вамъ милостыню. Становись на колѣни, Джуліо Францини, на колѣни, побѣжденный разбойникъ, на колѣни, раззоренный игрокъ, бросайся въ ноги Альфонсо, князя Монтелеона и герцога Серрано.
Весь предъидущій разговоръ былъ веденъ по французски и потому былъ понятенъ лишь весьма немногимъ изъ итальянцевъ, стоявшихъ вокругъ; но при имени, произнесенномъ Гарлеемъ въ заключеніе рѣчи своей къ графу, единодушный крикъ огласилъ ряды ихъ.
-- Альфонсо милостивый!
-- Альфонсо милостивый! Viva-viva, добрый герцогъ Серрано!
И, позабывъ въ эту минуту о графѣ, они столпились вокругъ высокой фигуры Риккабокка, стараясь наперерывъ поцаловать его руку, даже край его платья.
Глава Риккабокка наполнились слезами. Съ бѣднымъ изгнанникомъ какъ будто сдѣлалось превращеніе. Сознаніе собственнаго достоинства отразилось во всей его личности. Онъ съ любовью протягивалъ руки, какъ будто стараясь благословлять своихъ ея иноземцевъ. Даже этотъ грубый крикъ смиренныхъ людей, изгнанниковъ, подобныхъ ему, почти вознаграждалъ его за годы лишеній и бѣдности.