"Какъ скоро кончится этотъ визитъ, совѣтую вамъ прибыть въ Лондонъ. Донесеніе, полученное много о вашихъ успѣхахъ въ Итонской школѣ, дѣлаетъ, по моему сужденію, возвращеніе ваше необходимымъ. Если вашъ батюшка не встрѣчаетъ препятствія, то я полагаю, съ наступленіемъ будущаго учебнаго года, перемѣститъ васъ въ Оксфордскій университетъ. Для облегченія вашихъ занятій, я нанялъ домашняго учителя, который, судя по вашей высокой репутаціи въ Итонѣ, полагаетъ, что вы сразу поступите въ число студентовъ одной изъ университетскихъ коллегій. Если такъ, то я съ полною увѣренностію буду смотрѣть на вашу каррьеру въ жизни.
"Остаюсь какъ благосклонный другъ и искренній доброжелатель
Л. Э."
Читатель, вѣроятно, замѣтилъ, что въ этомъ письмѣ соблюдены условія холодной формальности. Мистеръ Эджертонъ не называлъ своего protégé "любезнымъ Рандалемъ", что, по видимому, было бы гораздо натуральнѣе, но употребилъ холодное, жосткое названіе: "любезный мистеръ Лесли". Кромѣ того онъ намекаетъ что этому мальчику предстоитъ самому прокладывать себѣ дорогу въ жизни. Не хотѣлъ ли онъ этимъ намекомъ предостеречь юношу отъ слишкомъ увѣренныхъ понятій о наслѣдствѣ, которыя могли пробудиться въ немъ при мысли о великодушіи его покровителя?
Письмо къ лорду л'Эстренджу совершенно отличалось отъ двухъ первыхъ. Оно было длинно и наполнено такимъ собраніемъ новостей и городскихъ сплетенъ, который всегда бываютъ виторесны для вашихъ друзей съ чужеземныхъ краяхъ: но было написано свободно и, какъ кажется, съ желаніемъ развеселить или по крайней вѣрѣ не взвести скуки на своего пріятеля. Вы легко могли бы замѣтить, что письмо мистера Эджертона служило отвѣтомъ на письмо, проникнутое грустью,-- могли бы замѣтить, что въ духѣ, въ которомъ оно было написано, и въ самомъ содержаніи его проглядывала любовь, даже до нѣжности, къ которой едва ли былъ способенъ Одлей Эджертонъ, судя во предположеніямъ тѣхъ, кто коротко зналъ и искренно любилъ его. Но, несмотря на то, въ томъ же самомъ письмѣ замѣтна была какая-то принужденность, которую, быть можетъ, обнаружила бы одна только тонкая проницательность женщины. Оно не имѣло той откровенности, той сердечной теплоты, которая должна бы характеризировать письма двухъ друзей, преданныхъ одинъ другому съ ранняго дѣтства, и которыми дышала всѣ коротенькія, разбросанныя безъ всякой связи сентенціи его корреспондента. Но гдѣ же болѣе всего обнаруживалась эта принужденность? Эджертонъ, кажется, нисколько не стѣсняетъ себя тамъ, гдѣ перо его скользитъ гладко, и именно въ тѣхъ мѣстахъ, которыя не относятся до его личности. О себѣ онъ ничего не говоритъ: вотъ въ этомъ-то и состоитъ недостатокъ его дружескаго посланія. Онъ избѣгаетъ всякаго сношенія съ міромъ внутреннимъ: не заглядываетъ въ свою душу, не совѣтуется съ чувствами. Но можетъ статься и то, что этотъ человѣкъ не имѣетъ ни души, ни чувствъ. Да и возможно ли ожидать, чтобъ степенный лордъ, въ практической жизни котораго утра проводятся въ оффиціальныхъ занятіяхъ, а ночи поглощаются разсмотрѣніемъ парламентскихъ билей, могъ писать тѣмъ же самымъ слогомъ, какъ и безпечный мечтатель среди сосенъ Равенны или на берегахъ озера Комо?
Одлей только что кончилъ это письмо, какъ ему доложили о прибытіи депутаціи одного провинціяльнаго городка, членамъ котораго для свиданія съ нимъ назначено было два часа. Надобно замѣтить, что въ Лондонѣ не было ни одной конторы, въ которой депутаціи принимались бы такъ скоро, какъ въ конторѣ мистера Эджертона.
Депутація вошла. Она состояла изъ двадцати особъ среднихъ лѣтъ. Несмотря на спокойную наружность членовъ; замѣтно было, что мы были сильно озабочены и явились въ Лондонъ защищать какъ свои собственные интересы, такъ и интересы своей провинціи, которымъ угрожала какая-то опасность по поводу представленнаго Эджертономъ биля.
Мэръ того города былъ главнымъ представителемъ депутаціи и ораторомъ. Отдавая ему справедливость, онъ говорилъ убѣдительно, но такимъ слогомъ, къ какому почетный членъ Парламента вовсе не привыкъ. Это былъ размашистый слогъ: нецеремонный, свободный и легкій,-- слогъ, на которомъ любятъ выражаться американцы. Даже въ самой манерѣ оратора было что-то такое, которое обнаруживало въ немъ временнаго жителя Соединенныхъ Штатовъ. Онъ имѣлъ пріятную наружность и въ то же время проницательный и значительный взглядъ,-- взглядъ человѣка, который привыкъ смотрѣть весьма равнодушно рѣшительно на все, и который въ свободномъ выраженіи своихъ идей находилъ особенное удовольствіе.
Его сограждане, по видимому, оказывали мэру глубокое уваженіе.
Мистеръ Эджертонъ былъ весьма благоразуменъ, чтобъ оскорбиться довольно грубымъ обращеніемъ простого человѣка, и хотя онъ казался надменнѣе прежняго, когда увидѣлъ, что замѣчанія его въ представленномъ билѣ опровергались чисто на чисто простымъ гражданиномъ, но отнюдь не показывалъ ему, что онъ обижается этимъ. Въ доказательствахъ мэра было столько основательности, столько здраваго смысла и справедливости, что мистеръ Эджертонъ со всею учтивостію обѣщалъ принять ихъ въ полное соображеніе и потомъ откланялся всей депутаціи. Но не успѣла еще дверь затвориться, какъ снова растворилась, и мэръ представился одинъ, громко сказавъ своимъ товарищамъ: