Вдова, Оливеръ и Джульета поселились въ какомъ-то провинціальномъ городкѣ другого графства. Джульета вышла за мужъ за молодого офицера и вскорѣ умерла отъ родовъ. Мистриссъ Лесли немногимъ пережила ее. Оливеръ поправилъ свое маленькое состояніе женитьбою на дочери какого-то лавочники, который накопилъ нѣсколько тысячъ фунтовъ капитала. Долго послѣ продажи Руда не было никакихъ слуховъ о Рандалѣ; говорили только, что будто онъ выбралъ себѣ для жительства или Австралію, или Соединенные Штаты. Впрочемъ, Оливеръ сохранялъ такое высокое мнѣніе о дарованіяхъ своего брата, что не терялъ надежды, что Рандаль когда нибудь воротится богатымъ и значительнымъ, какъ какой нибудь дядюшка въ комедіи; что онъ возвыситъ падшую фамилію и преобразитъ въ граціозныхъ леди и ловкихъ джентльменовъ тѣхъ грязныхъ мальчишекъ и оборванныхъ дѣвчонокъ, которые толпились теперь вокругъ обѣденнаго стола Оливера, предъявляя аппетитъ совершенно несоразмѣрный ихъ росту и дородству.
Въ одинъ зимній день, когда жена и дѣти Оливера вышли изъ за стола и самъ Оливеръ сидѣлъ, попивая изъ кружки плохой портвейнъ, и разсматривалъ несовсѣмъ утѣшительные денежные счеты; тощая лягавая собака, лежавшая у огня на дырявомъ тюфякѣ, вскочила и залаяла съ остервененімъ. Оливеръ поднялъ свои мутные голубые глаза и увидалъ прямо противъ себя въ оконномъ стеклѣ человѣческое лицо. Лицо это совершенно касаюсь стекла и отъ дыханія смотрѣвшаго узоры, нарисованные морозомъ, постепенно исчезали и стекла болѣе и болѣе тускнѣли.
Оливеръ, встревоженный и разсерженный, принявъ этого непрошеннаго наблюдателя за какого нибудь дерзкаго забіяку и мошенника, вышелъ изъ комнаты, отворилъ наружную дверь и просилъ незнакомца оставить его домъ въ покоѣ; между тѣмъ собака еще менѣе учтиво ворчала на незнакомца и даже хватала его за икры. Тогда хриплый голосъ произнесъ: "Развѣ ты не узнаешь меня, Оливеръ? я братъ твой Рандаль! Уйми свою собаку и позволь мнѣ взойти къ тебѣ." Оливеръ отступилъ въ изумленіи: онъ не смѣлъ вѣрить главамъ, не могъ узнать брата въ мрачномъ, испитомъ призракѣ, который стоялъ передъ нимъ. Наконецъ онъ приблизился, посмотрѣлъ Рандалю въ лицо и, схвативъ его руку, не произнося ни слова, привелъ его въ свою маленькую комнату.
Въ наружности Рандаля не осталось и слѣда того изящества и благовоспитанности, которыя отличали прежде его личность. Одежда его говорила о той крайней ступени нищеты, на которую онъ низошелъ. Лицо его было похоже на лицо бродяги. Когда онъ снялъ съ себя измятую, истертую шляпу, голова его оказалась преждевременно посѣдѣвшею. Волосы его, нѣкогда столь прекрасные цвѣтомъ и шелковистые, отсвѣчивали какимъ-то желѣзнымъ проблескомъ сѣдины и падали неровными, сбитыми прядями; за челѣ и лицѣ его ложились ряды морщинъ; умъ его по прежнему довольно рѣзко выказывался наружу, но это былъ умъ, который внушалъ только опасеніе -- это былъ умъ мрачный, унылый, угрожающій.
Рандаль не отвѣчалъ ни на какіе вопросы. Онъ схватилъ со стола бутылку, въ которой оставалось еще немного вина и осушилъ ее однимъ глоткомъ.
-- Фу, произнесъ онъ, отплевываясь:-- неужели у васъ нѣтъ ничего, что бы по больше согрѣвало человѣка?
Оливеръ, дѣйствовавшій какъ будто подъ вліяніемъ страшнаго сна, подошелъ къ шкапу и вынулъ оттуда бутылку водки, почти полную. Рандаль жадно ухватился за нее и приложилъ губы къ горлышку.
-- А, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія: -- это другое дѣло, это удовлетворяетъ. Теперь дай мнѣ ѣсть.
Оливеръ самъ поспѣшилъ служить брату: дѣло въ томъ, что ему не хотѣлось, чтобы даже его заспанная служанка видѣла его гостя. Когда онъ воротился съ кое-какими объѣдками, которые можно было достать на кухнѣ, Рандаль сидѣлъ у камина, расправивъ надъ потухающимъ пепломъ свои костлявые пальцы, похожіе на когти коршуна.
Онъ съ необыкновенною прожорливостію съѣлъ все, что было принесено изъ остатковъ обѣда, и почти осушилъ бутылку. Но это нисколько не прогнало его унынія. Оливеръ стоялъ возлѣ него въ какомъ-то тупомъ удивленіи и страхѣ; собака отъ времени до времени недовѣрчиво скалила зубы.