Ленни Ферфильдъ не понялъ хорошенько этихъ словъ, но общій смыслъ ихъ былъ слишкомъ очевиденъ, и мальчикъ бросилъ взглядъ благодарности на итальянца.
Риккабокка продолжалъ, устроивъ себѣ сидѣнье:
-- Я имѣю нѣкоторое право на твою довѣренность, дитя мое, потому что и я когда-то испыталъ много горя; между тѣмъ я могу сказать вмѣстѣ съ тобой: "я никому не сдѣлалъ зла". Cospetto -- тутъ докторъ покойно расположился, опершись одною рукою на боковой столбикъ колоды и дружески касаясь плеча плѣнника, между тѣмъ какъ взоры его обѣгали прелестный ландшафтъ, бывшій у него въ виду: -- моя темница, если бы только имъ удалось посадить меня, не отличалась бы такимъ прекраснымъ видомъ. Впрочемъ, это все равно: нѣтъ непріятной любви точно такъ же, какъ и привлекательной темницы.
Произнеся это изреченіе, сказанное, впрочемъ, по итальянски, Риккабокка снова обратился къ Ленни и продолжалъ свои убѣжденія, желая вызвать мальчика на откровенность. Другъ во время бѣды -- настоящій другъ, кѣмъ бы онъ ни казался. Все прежнее отвращеніе Ленни къ чужеземцу пропало, и онъ, разсказалъ ему свою маленькую исторію.
Докторъ Риккабокка былъ слишкомъ смѣтливъ, чтобы не понять причины, побудившей мистера Стирна арестовать своего агента. Онъ принялся за утѣшеніе съ философскимъ спокойствіемъ и нѣжнымъ участіемъ. Онъ началъ напоминать, или, скорѣе, толковать Ленни о всѣхъ пришедшихъ ему въ то время на намять обстоятельствахъ, при которыхъ великіе люди страдали отъ несправедливости другихъ. Онъ разсказалъ ему, какъ великій Эпиктетъ достался такому господину, котораго любимое удовольствіе было щипать ему ногу, такъ что эта забава, кончившаяся отнятіемъ ноги, была несравненно хуже колоды. Много и другихъ обстоятельствъ, болѣе или менѣе относящихся къ настоящему случаю,-- привелъ докторъ, почерпая ихъ изъ разныхъ отдѣловъ исторіи. Но, понявъ, что Ленни, по видимому, нисколько не утѣшался этими блестящими примѣрами, онъ перемѣнилъ тактику и, подведя ее подъ argumentum ad rem, принялся доказывать: первое, что настоящее положеніе Ленни не было вовсе постыдно, потому что всякій благомыслящій человѣкъ могъ узнать въ этомъ жестокость Стирна и невинность его жертвы; второе, что если самъ онъ, докторъ, можетъ быть, ошибся съ перваго взгляда, то это значитъ, что повторенное мнѣніе не всегда справедливо; ли и что такое наконецъ постороннее мнѣніе?-- часто дымъ -- пуфъ! вскричалъ докторъ Риккабокка: -- вещь безъ содержанія, безъ длины, ширины или другого измѣренія, тѣнь, призракъ, нами самими созданный. Собственная совѣсть есть лучшій судья для человѣка, и онъ такъ же долженъ мало бояться мнѣнія всѣхъ безъ разбора, какъ какого нибудь привидѣнія, когда ему доведется проходить кладбищемъ ночью.
Но такъ какъ Ленни боялся въ самомъ дѣлѣ проходить ночью кладбищемъ, то уподобленіе это уничтожило самый аргументъ, и мальчикъ печально опустилъ голову. Докторъ Риккабокка сбирался уже начать третій рядъ разсужденій, которыя, еслибы ему удалось довести ихъ до конца, безъ сомнѣнія, вполнѣ объяснили бы предметъ и помирили бы Ленни съ настоящимъ положеніемъ, но плѣнникъ, прислушивавшійся все это время чуткимъ ухомъ, узналъ, что церковная служба кончилась, и тотчасъ вообразилъ, что всѣ прихожане толпою сойдутся сюда. Онъ уже видѣлъ между деревьями шляпы и, чепцы, которыхъ Риккабокка не примѣчалъ, несмотря на отличныя качества своихъ очковъ, слышалъ какой-то мнимый говоръ и шопотъ, котораго Риккабокка не могъ открыть, несмотря на его теоретическую опытность въ стратагемахъ и измѣнахъ, которыя должны были изощрить слухъ итальянца. Наконецъ, съ новымъ напраснымъ усиліемъ, узникъ вскричалъ:
-- О, если бы я могъ уйти прежде, чѣмъ они соберутся. Выпустите меня, выпустите меня! О, добрый сэръ, выпустите меня!
-- Странно, сказалъ философъ, съ нѣкоторымъ изумленіемъ; -- странно, что мнѣ самому не пришло это въ голову. Если не ошибаюсь, тутъ задѣли за шляпку праваго гвоздя.
Потомъ, смотря вблизи, докторъ увидалъ, что хотя деревянные брусъ и входилъ въ другую желѣзную скобку, которая сопротивлялась до сихъ поръ усиліямъ Ленни, но все-таки скобка эта не была заперта, потому что ключъ и замокъ лежали въ кабинетѣ сквайра, вовсе неожидавшаго, чтобы наказаніе пало на Ленни безъ предварительнаго ему о томъ заявленія. Лишь только докторъ Риккабокка сдѣлалъ это открытіе, какъ убѣдился, что никакая мудрость какой бы то ни было школы не въ состояніи пріохотить взрослаго человѣка или мальчика къ дурному положенію, съ той минуты, какъ есть въ виду возможность избавиться бѣды. Согласно этому разсужденію, онъ отворилъ запоръ, и Ленни Ферфильдъ выскочилъ на свободу, какъ птица изъ клѣтки, остановился на нѣсколько времени отъ радости, или чтобы перевести дыханіе, и потомъ, какъ заяцъ, безъ оглядки бросился бѣжать къ дому матери. Докторъ Риккабокка вложилъ скрипѣвшій брусъ на прежнее мѣсто, поднялъ съ земли носовой платокъ и спряталъ его въ карманъ, и потомъ съ нѣкоторымъ любопытствомъ сталъ разсматривать это исправительное орудіе, надѣлавшее столько хлопотъ освобожденному Ленни.
-- Странное существо человѣкъ! произнесъ мудрецъ, разсуждая самъ съ собою: -- чего онъ тутъ боится? Все это не больше, какъ нѣсколько досокъ, бревенъ; въ отверстія эти очень ловко класть ноги, чтобы не загрязнить ихъ въ сырое время; наконецъ эта зеленая скамья подъ сѣнію вяза -- что можетъ быть пріятнѣе такого положенія?