КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ГЛАВА I.
Отъ Исавры Чигоньи гже де-Гранмениль.
Давно не писала я вамъ, и еслибы не ваша милая записка, только-что полученная, въ которой вы упрекаете меня въ молчаніи, я продолжала бы молчать подъ вліяніемъ опасенія возбужденнаго во мнѣ словами г. Саварена. Когда я случайно спросила его не писалъ ли онъ вамъ въ послѣднее время, онъ отвѣчалъ съ своимъ особеннымъ, добродушно-ироническимъ смѣхомъ: "Нѣтъ, mademoiselle, я не принадлежу къ числу F â cheux Мольера. Если свиданіе влюбленныхъ не должно нарушаться вмѣшательствомъ третьяго лица, кто бы оно ни было, то еще священнѣе должно быть разставаніе автора съ его твореніемъ. Настоящая минута такъ торжественна для генія гжи де-Гранмениль: она прощается съ собесѣдникомъ съ которымъ не будетъ въ состояніи говорить когда онъ появится въ свѣтъ и станетъ нашимъ собесѣдникомъ. Не будемъ прерывать послѣдніе часы которые они проведутъ вмѣстѣ."
'Эти слова поразили меня. Мнѣ кажется что они отчасти справедливы. Я понимаю что произведеніе которое было долгое время всѣмъ для своего автора, сосредоточивая на себѣ его думы, его сокровеннѣйшія надежды и опасенія, умираетъ для него лишь только дѣлается достояніемъ другихъ, лишь только появляется въ мірѣ чуждомъ уединенію въ которомъ оно создано. Мнѣ даже кажется что самый успѣхъ произведенія долженъ охлаждать любовь къ нему его автора, такого автора какъ вы. Лица которыя вы создали въ волшебномъ мірѣ знакомомъ только вамъ должны терять часть своей таинственной прелести когда вы слышите что ихъ критикуютъ и искажаютъ, хвалятъ или бранятъ какъ будто они дѣйствительно не болѣе какъ уличные или салонные герои.
Я сомнѣваюсь чтобы враждебная критика могла огорчать и сердить васъ, какъ она повидимому огорчаетъ и сердитъ другихъ писателей какихъ я встрѣчала. Г. Саваренъ, напримѣръ, относитъ къ числу своихъ заклятыхъ враговъ, которымъ онъ считаетъ своимъ долгомъ мстить, всякаго писаку оскорбляющаго его самолюбіе. Онъ откровенно говоритъ: "для меня похвала -- пища, хула -- ядъ. Тому кто кормитъ меня я плачу, того кто отравляетъ меня я топчу." Г. Саваренъ дѣйствительно искусный и энергическій администраторъ во всемъ что касается его репутація. Онъ правитъ ею какъ королевствомъ, сооружаетъ укрѣпленія чтобы защищать ее, вербуетъ войска чтобы биться за нее. Онъ душа и средоточіе конфедераціи каждый членъ которой обязанъ охранять территорію другихъ членовъ; совокупность же этихъ территорій составляетъ царство г. Саварена. Не считайте меня злымъ сатирикомъ за то что я говорю такъ о нашемъ блестящемъ другѣ. Это не я говорю, а онъ самъ. Онъ признается въ своей политикѣ съ наивностью составляющею его прелесть какъ писателя. "Мечта о созданіи литературной республики есть величайшее заблужденіе", сказалъ онъ мнѣ вчера. "Каждый авторъ составившій себѣ имя есть неограниченный владыка въ своей области, большой или малой. Горе республиканцу который вздумаетъ свергнуть меня съ престола!" Когда я слушаю такія разсужденія, мнѣ кажется что г. Саваренъ измѣняетъ своему призванію. Я не могу заставить себя смотрѣть на литературу какъ на ремесло; для меня она священная миссія, и когда этотъ "владыка" хвастаетъ происками которыми поддерживаетъ свое положеніе, мнѣ кажется что я слушаю священника называющаго обманомъ проповѣдуемую имъ самимъ религію. Любимый ученикъ г. Саварена въ настоящее время молодой сотрудникъ его журнала Густавъ Рамо. Саваренъ сказалъ на дняхъ: "Я и моя партія были Молодою Франціей; Густавъ Рамо и его партія Новый Парижъ."
-- А въ чемъ состоитъ различіе между Молодою Франціей и Новымъ Парнжемъ, спросила мой другъ Американка мистрисъ Морли.
-- Партія молодой Франціи, отвѣчалъ г. Саваренъ,-- имѣла въ себѣ сознаніе юности: она была смѣла и горяча, исполнена жизненности и животнаго мужества; въ чемъ бы вы ни упрекнули ее въ другихъ отношеніяхъ, но вы должны признать силу ея главныхъ представителей. Партія же Новаго Парижа обладаетъ плохимъ здоровьемъ и весьма вялымъ нравомъ; но она очень умна по-своему и можетъ язвить и кусать такъ же больно какъ еслибъ была велика и сильна. Рамо самый даровитый членъ этой партіи. Онъ будетъ популяренъ, такъ какъ онъ обладаетъ разумѣніемъ своего времени, то-есть разумѣніемъ времени Новаго Парижа.
Знакомы вы съ какимъ-нибудь произведеніемъ молодаго Рамо? Лично вы его не знаете, онъ сказалъ мнѣ это самъ и при этомъ выразилъ желаніе, очевидно искреннее, найти случай засвидѣтельствовать вамъ свое уваженіе. Это было во время нашей первой встрѣчи у г. Саварена, когда онъ еще не зналъ какъ вы и ваша слава дороги мнѣ. Онъ подошелъ ко мнѣ послѣ обѣда и сразу заинтересовалъ меня спросивъ знаю ли я что вы трудитесь надъ новымъ произведеніемъ, потомъ, не дождавшись моего отвѣта, осыпалъ васъ похвалами которыя были рѣзкимъ контрастомъ съ его насмѣшливыми отзывами о всѣхъ другихъ современныхъ писателяхъ, исключая г. Саварена, конечно, но послѣдній былъ бы можетъ-быть не совсѣмъ доволенъ еслибъ услышалъ что его любимый ученикъ назвалъ его "великимъ писателемъ о малыхъ дѣлахъ". Я пощажу васъ отъ повторенія его эпиграммъ на Дюма, Виктора Гюго и моего возлюбленнаго Ламартина. Несмотря на то что разговоръ его былъ блестящій и поразилъ меня сначала, я скоро утомилась имъ. Съ тѣхъ поръ мы видаемся часто, не только у г. Саварена, но и у насъ -- онъ навѣщаетъ васъ чуть не каждый день -- и мы сдѣлались друзьями. Онъ выигрываетъ отъ сближенія въ томъ отношеніи что нельзя не почувствовать какъ онъ достоинъ сожалѣнія. Онъ такъ завистливъ, а завистливые должны быть несчастны. Притомъ онъ такъ близокъ и вмѣстѣ такъ далекъ отъ того чему завидуетъ. Онъ жаждетъ богатства и роскоши, но до сихъ поръ жилъ и живетъ только своимъ скромнымъ заработкомъ. Поэтому онъ ненавидитъ богатыхъ. Его литературные успѣхи, вмѣсто того чтобы радовать его, раздражаютъ его своимъ контрастомъ со славой авторовъ на которыхъ онъ нападаетъ. У него красивая голова и онъ знаетъ это, но голова соединена съ тѣломъ лишеннымъ силы и граціи, что онъ также знаетъ. Но жестоко было бы продолжать этотъ очеркъ. Вы поймете сразу что это такой человѣкъ что чувствуешь ли къ нему симпатію или антипатію, нельзя не заинтересоваться имъ и не жалѣть его.
Вы порадуетесь узнавъ что докторъ С. считаетъ мое здоровье настолько окрѣпшимъ что разрѣшаетъ мнѣ выступить на будущій годъ на поприще къ которому меня предназначали и готовили. Но сама я все еще въ нерѣшимости и въ сомнѣніи. Чтобъ отдаться вполнѣ искусству въ которомъ мнѣ предсказываютъ успѣхъ надо отказаться отъ честолюбиваго стремленія къ поприщамъ гдѣ, увы, я можетъ быть никогда не была бы въ состояніи сдѣлать что-нибудь какъ въ волшебной странѣ на которую не имѣю права волшебнаго рожденія. О ты, великая очаровательница, которой одинаково подвластны улицы Парижа и волшебная страна, ты, изслѣдовавшая глубину безбрежнаго Океана называемаго практическою человѣческою жизнью и научившая самыхъ разумныхъ изъ его пловцовъ понимать до какой степени его теченія управляются небесными свѣтилами, можешь ли ты рѣшить эту загадку которая должна смущать многихъ, если смущаетъ меня? Въ чемъ состоитъ различіе между рѣдкимъ геніемъ и обыкновенными человѣческими душами, которыя живо чувствуютъ все великое и божественное что выражаетъ имъ великій геній, и говорятъ вздыхая: "этотъ великій геній выражалъ только то съ чѣмъ мы были давно знакомы"? Мало этого, геній, какъ бы ни былъ краснорѣчивъ, никогда не выражалъ вполнѣ нашу мысль или чувство: напротивъ, чѣмъ выше геній, тѣмъ сильнѣе чувство неудовлетворенія которое одъ оставляетъ въ васъ, онъ обѣщаетъ такъ много, болѣе чѣмъ исполняетъ, онъ подразумѣваетъ такъ много, болѣе чѣмъ выражаетъ. Я все сильнѣе убѣждаюсь въ этой истинѣ по мѣрѣ того какъ перечитываю немногихъ великихъ писателей съ которыми знакома. Подъ великими писателями я разумѣю тѣхъ которые не исключительно мыслители (о такихъ я не могу судить) и не просто поэты (о такихъ, насколько словесная рѣчь связана съ музыкой, я должна умѣть судить), я подразумѣваю немногихъ которые соединяютъ разсудокъ съ поэзіей и обращаются въ одно время и къ здравому смыслу толпы и къ фантазіи лицъ одаренныхъ ею. Величайшимъ образцомъ этого соединенія я считаю Шекспира и я не согласна ни съ однимъ изъ его критиковъ не признающихъ чувства неудовлетворенности оставляемаго его произведеніями: оно усиливается по мѣрѣ того какъ его геній возвышается. Я спрашиваю опять, въ чемъ состоитъ различіе между рѣдкимъ геніемъ и посредственными умами, восклицающими: "Онъ выражаетъ то что мы чувствуемъ, но никогда не выражаетъ этого вполнѣ"? Есть ли это только простая способность владѣть языкомъ, болѣе обширное знакомство съ лексиконами, слухъ болѣе чувствительный къ періодамъ и кадансу, искусство облекать мысли и чувства въ соотвѣтствующія имъ слова? Правда ли, какъ сказалъ Бюффонъ, что "слогъ есть человѣкъ"? Правда ли, какъ сказалъ будто бы Гёте, что "поэзія есть форма"? Я не вѣрю этому, и если вы скажете мнѣ что это правда, я не захочу быть писательницей. Если же это не такъ, объясните мнѣ какимъ образомъ великій геній дѣлается популярнымъ по мѣрѣ того какъ приближается къ сходству съ нами высказывая въ лучшихъ чѣмъ наши выраженіяхъ то что уже было въ насъ, освѣщая то что было сокрыто въ нашей душѣ, и только исправляетъ, украшаетъ и издаетъ корреспонденцію которую обыкновенный читатель ведетъ каждый день про себя между собою и своимъ умомъ и сердцемъ. Если превосходство генія заключается только въ слогѣ и формѣ, я отказываюсь отъ моей мечты быть чѣмъ-нибудь болѣе чѣмъ выразительницей чужихъ словъ въ чужой музыкѣ. Но тогда, что тогда? мое знакомство съ искусствомъ и литературой чрезвычайно ограничено. Немногое что я знаю я почерпнула въ очень немногихъ книгахъ и въ разговорахъ очень немногихъ умныхъ людей съ которыми мнѣ случается встрѣчаться, и изъ этихъ свѣдѣній, я въ уединеніи, безъ сознательнаго усилія, вывожу нѣкоторыя заключенія которыя мнѣ кажутся оригинальными. Но можетъ-быть они также оригинальны какъ музыкальныя произведенія нѣкоторыхъ любителей составляющихъ изъ отрывковъ почерпнутыхъ у великихъ мастеровъ кантату или квартетъ, которые представляютъ такое оригинальное цѣлое что ни одинъ истинный мастеръ не удостоилъ бы признать его своимъ. О еслибъ я могла объяснить вамъ въ какомъ состояніи неопредѣленности и борьбы находится теперь все мое существо! желала бы я звать что чувствуетъ хризалида, бывшая шелковичнымъ червемъ, когда впервые ощутитъ въ своей скорлупкѣ новыя крылья, крылья, увы, самой скромной и недолговѣчной бабочки, умирающей почти тотчасъ же по своемъ появленіи въ свѣтъ. Еслибъ она могла размышлять, она можетъ-быть пожалѣла бы о своей прежней жизни, она можетъ-быть сказала бы: "лучше быть шелковичнымъ червемъ чѣмъ бабочкой".