Голосъ де-Молеона задрожалъ, и онъ судорожно закрылъ лицо руками. Но почти въ ту же минуту оправился и продолжалъ съ легкимъ смѣхомъ:
-- А! вы завидовали мнѣ, не правда ли, что я былъ избалованъ женщинами? Дѣйствительно, завидно было мое положеніе въ этотъ вечеръ. Герцогъ поступилъ подъ первымъ впечатлѣніемъ ярости. Онъ полагалъ что я обезчестилъ его, и рѣшился обезчестить меня. Кромѣ того, для его гордости было легче преслѣдовать похитителя брилліантовъ нежели счастливаго любовника своей жены. Но когда я, повинуясь первымъ неотклоннымъ побужденіямъ чести, придумалъ, подъ вліяніемъ минуты, исторію очистившую репутацію герцогини отъ подозрѣній, обвинилъ себя въ безумной страсти и въ поддѣлкѣ ключа, истинная природа gentilhomme пробудилась въ герцогѣ. Онъ отказался отъ обвиненія которое даже въ первую минуту раздраженія не могъ считать основательнымъ; и такъ какъ единственное оставшееся противъ меня обвиненіе было такое которое человѣкъ comme il faut не передаетъ уголовному суду и полицейскому слѣдствію, то мнѣ оставалось раскланяться, не будучи арестованнымъ, и возвратиться домой въ ожиданіи сообщеній какія герцогъ найдетъ справедливымъ прислать мнѣ на другой день. Но на другой день герцогъ съ женою и домашними выѣхалъ изъ Парижа въ Испанію; слуги его, въ томъ числѣ и подозрѣваемая горничная, были разчитаны; и или чрезъ нихъ, или чрезъ полицію, исторія раньше вечера была на языкѣ всѣхъ говоруновъ въ клубахъ и кафе, преувеличенная, искаженная, къ моему позору и осужденію. Мое открытіе въ кабинетѣ, продажа брилліантовъ и замѣна ихъ поддѣльными господиномъ де-N, который былъ извѣстенъ какъ мой усердный подражатель и считался моимъ низкимъ орудіемъ, мои неудачи на скачкахъ, мои долги,-- всѣ эти отдѣльныя волокна были сплетены вмѣстѣ и вышла веревка на которой могла быть повѣшена собака съ лучшимъ чѣмъ мое именемъ. Если нѣкоторые сомнѣвались что я могъ совершить кражу, то очень немногіе изъ тѣхъ кто должны были близко знать меня не считали меня виновнымъ въ низкомъ поступкѣ почти равномъ воровству, въ томъ что я съ корыстною цѣлью воспользовался любовью безразсудной женщины.
-- Но вы могли разказать дѣло какъ оно есть, показать письма герцогини и очистить свою честь отъ всякихъ подозрѣній.
-- Какъ? показать письма, компрометтировать ея репутацію, обнаружить что она поручила продать свои брилліанты въ пользу молодаго roue! Нѣтъ, нѣтъ, Лувье! Я скорѣй согласился бы отправиться на галеры.
-- Гм! проворчалъ снова Лувье.
-- Герцогъ великодушно далъ мнѣ лучшее средство къ оправданію. Черезъ три дня послѣ того какъ онъ выѣхалъ изъ Парижа я получилъ отъ него письмо, очень вѣжливое, выражавшее его крайнее сожалѣніе что подъ первымъ впечатлѣніемъ онъ высказалъ подозрѣніе слишкомъ чудовищное и нелѣпое чтобъ оно нуждалось въ опроверженіи; не имѣя возможности предвидѣть того въ чемъ я сознался, онъ теперь видитъ себя въ необходимости просить единственнаго удовлетворенія какое я могу дать ему. И если меня обезпокоитъ выѣздъ изъ Парижа, онъ самъ готовъ возвратиться для сказанной цѣли; но если я дамъ ему добавочное удовлетвореніе согласившись поступить какъ ему удобнѣе, онъ предпочтетъ ожидать моего прибытія въ Байону, гдѣ его удерживаетъ нездоровье герцогини.
-- У васъ сохранилось это письмо? спросилъ быстро Лувье.
-- Да, вмѣстѣ съ другими болѣе важными документами, которые я могу назвать моими pi è ces justificatives. Нужно ли говорить что въ отвѣтѣ своемъ я назначилъ время моего прибытія въ Байонну и указалъ гостиницу гдѣ буду ждать приказаній герцога. Согласно этому я выѣхалъ въ тотъ же день, прибылъ въ названную гостиницу, послалъ герцогу извѣстіе о моемъ прибытіи, и раздумывалъ какъ бы мнѣ найти секунданта изъ числа офицеровъ квартировавшихъ въ городѣ, потому что огорченіе и злоба по поводу охлажденія моихъ парижскихъ знакомыхъ воспрещали мнѣ выбрать себѣ секунданта изъ среды этой невѣрной толпы; въ это время герцогъ самъ вошелъ ко мнѣ въ комнату. Судите о моемъ недоумѣніи, судите какъ увеличилось это недоумѣніе когда онъ приблизился ко мнѣ съ важною, но дружескою улыбкой протягивая руку! "Господинъ де-Молеонъ, сказалъ онъ,-- послѣ того какъ я послалъ вамъ письмо, я узналъ факты которые побуждаютъ меня скорѣе просить вашей дружбы вежели вызывать васъ защищать свою жизнь. Герцогиня жена моя по выѣздѣ нашемъ изъ Парижа серіозно заболѣла, и я не могъ ничѣмъ объяснить себѣ возбужденнаго истерическаго состоянія въ какомъ она находилась. Только сегодня умъ ея успокоился, и она сама призналась мнѣ во всемъ. Она настояла чтобъ я прочелъ ваши письма къ ней. Этихъ писемъ, милостивый государь, было достаточно чтобы доказать вашу невинность. Графиня такъ искренно созналась въ своей неосторожности, такъ ясно доказала разницу между неосторожностью и преступленіемъ что я простилъ ее съ облегченнымъ сердцемъ и твердою увѣренностью что мы будемъ счастливѣе другъ съ другомъ чѣмъ до сихъ поръ." На слѣдующій день герцогъ отправился въ дальнѣйшій путь, но послѣ того онъ почтилъ меня двумя или тремя дружескими письмами, въ которыхъ, какъ увидите, повторилъ въ главныхъ чертахъ то что было сказано имъ на словахъ.
-- Но почему же вы не вернулись тогда въ Парижъ? Эти письма по крайней мѣрѣ вы могли показать и поразить своихъ клеветниковъ.
-- Вы забываете что я раззорился. Когда, послѣ продажи моихъ лошадей и пр., всѣ долги, и въ томъ числѣ долгъ мой герцогинѣ который я передалъ герцогу, были уплачены, у меня не осталось и столько чтобы пробыть одну недѣлю въ Парижѣ. Кромѣ того, я былъ такъ огорченъ и озлобленъ. Парижъ и Парижане стали для меня ненавистны. Къ довершенію всего, эта дѣвушка, Англичанка которую я такъ любилъ, на чью преданность такъ разчитывалъ, я получилъ отъ нея письмо, любезное, но холодное, говорившее мнѣ прости навсегда. Не думаю чтобъ она считала меня виновнымъ въ воровствѣ, но безъ сомнѣнія обвиненіе которое я возвелъ на себя съ цѣлью спасти честь герцогини рѣшило для нея все! Хотя умъ мой былъ пораженъ, сердце разбито въ конецъ, однако я ужь не помышлялъ о самоубійствѣ. Я не хотѣлъ умереть прежде чѣмъ буду въ состояніи снова поднять голову какъ Викторъ де-Молеонъ.