-- Любезнѣйшій маркизъ, я поставилъ бы этотъ вопросъ иначе. Позволитъ ли ревнивый amour propre Франціи чтобы мечъ Германіи оставался въ ножнахъ? Но въ обоихъ случаяхъ ни одинъ политикъ не можетъ безъ опасенія смотрѣть на такія воинственныя сосѣднія націи вооруженныя съ ногъ до головы, раздѣленныя границей которую желаетъ захватить одна и не хочетъ уступить другая; одна рѣшилась не склоняться предъ соперникомъ, другая противиться всякому нападенію. Потому, какъ вы говорите, война чуется въ воздухѣ, и тучи могутъ разразиться грозой. Война можетъ вспыхнуть каждый день; и если Франція не тотчасъ же побѣдитъ....
-- Франція не тотчасъ же побѣдитъ! перебилъ Аленъ страстно;-- въ войнѣ съ какими-нибудь Прусаками! Позвольте сказать что ни одинъ Французъ не монетъ повѣрить этому.
-- Никто не долженъ презирать враговъ, сказалъ Грагамъ улыбаясь нѣсколько печально.-- Но я не хочу затрогивать вашу національную щекотливость. Возвратимся къ вашему вопросу. Если Франціи можетъ быть нужна помощь ея лучшихъ и храбрѣйшихъ сыновъ, то истинному потомку Генриха IV пришлось бы краснѣть за свое древнее дворянство еслибы Рошбріанъ сказалъ: "но мнѣ не нравится цвѣтъ знамени".
-- Благодарю васъ, сказалъ Аленъ просто,-- этого довольно.
Послѣдовало молчаніе; молодые люди шли тихо, рука въ руку.
Вдругъ Грагамъ вспомнилъ разговоръ о другомъ предметѣ происходившій на этой же дорогѣ. Здѣсь онъ говорилъ Алену противъ возможности союза съ Исаврой, будущею актрисой и пѣвицей. Щеки его покраснѣли, сердце упало. Какъ! онъ говорилъ свысока о ней, о ней? Что если она станетъ его женой? Онъ самъ не оказалъ достаточнаго уваженія той къ кому будетъ по праву требовать уваженія отъ самыхъ высокомѣрныхъ изъ своихъ аристократическихъ родственниковъ? Что подумаетъ этотъ человѣкъ, моложе и красивѣе его, объ этомъ совѣтѣ когда услышитъ что самъ совѣтчикъ достигъ того отъ чего отстранялъ другаго? Не покажется ли что слова его были низкою хитростью изъ боязни болѣе достойнаго соперника? Пораженный этими мыслями онъ остановился и смотря прямо въ лицо маркизу сказалъ:
-- Вы напомнили мнѣ одинъ изъ предметовъ нашего разговора происходившаго нѣсколько недѣль тому назадъ; я посчитаю своимъ долгомъ напомнить вамъ о другомъ. Въ то время вы, и говоря откровенно, я тоже, восхищались прелестною наружностью одной молодой Италіянки. Я говорилъ вамъ тогда, узнавъ что она предназначаетъ себя для сцены, что очарованіе мое исчезло. Я сказалъ что оно должно исчезнуть еще болѣе въ глазахъ дворянина съ вашимъ славнымъ именемъ; помните?
-- Да, отвѣчалъ Аленъ нерѣшительно и съ видомъ изумленія.
-- Теперь я беру назадъ все что сказалъ тогда. Mademoisell e Чигонья не чувствуетъ наклонности къ профессіи для которой была воспитана. Она охотно отказывается отъ мысли вступить въ нее. Единственное препятствіе, которое съ точки зрѣнія моихъ мнѣній или предразсудковъ могло перевѣшивать ея превосходныя качества которыми будетъ гордиться всякій кому удастся получить ея руку, теперь устранено. Умъ ея соотвѣтствуетъ прелести лица. Словомъ, маркизъ, я почелъ бы для себя честью и счастіемъ имѣть такую жену. Долгъ мой къ ней повелѣвалъ мнѣ сказать это, равно какъ и долгъ мой къ вамъ въ случаѣ если у васъ еще сохранилось впечатлѣніе которое я въ невѣдѣніи своемъ старался изгладить. И я, какъ джентльменъ, обязанъ исполнить этотъ долгъ даже рискуя привлечь другаго кандидата на ея руку, которую желалъ бы получить самъ, кандидата чьи права во всякомъ случаѣ могутъ быть гораздо сильнѣе моихъ.
Болѣе пожилой и болѣе циничный человѣкъ чѣмъ Аленъ де-Рошбріанъ могъ бы найти кое-что подозрительнымъ въ этой исповѣди высказанной такъ просто; но маркизъ былъ такъ честенъ что не сомнѣвался въ честности Грагама.