-- Эти Англичане, сказалъ Саваренъ,-- не умѣютъ говорить комплиментовъ. Я нисколько не польщенъ его отзывами о моихъ бездѣлкахъ, а вы, конечно, еще менѣе довольны холодною похвалой вашей прелестной повѣсти. Но онъ хотѣлъ сказать намъ пріятное.
-- Конечно, отвѣчала Исавра, слабо улыбаясь.
-- Представьте, что дѣлаетъ Рамо, продолжалъ Саваренъ.-- На одно свое жалованье въ Sens Commun онъ пустился строить воздушные замки, отдѣлалъ квартиру въ Chauss é e d'Antin и собирается завести карету чтобы поддержать достоинство литературы ѣздя на обѣды къ герцогинямъ, которыя рано или поздно будутъ приглашать его. Мнѣ однако нравится эта самонадѣянность, хотя я смѣюсь надъ нею. Человѣкъ двигается впередъ пружиной въ своемъ внутреннемъ механизмѣ, и не надобно чтобы пружина ослабѣвала. Рамо составитъ себѣ имя. Бывало я смотрѣлъ на него съ сожалѣніемъ, теперь начинаю смотрѣть съ почтеніемъ: увѣренность въ успѣхѣ всегда даетъ успѣхъ. Однако я отнимаю у васъ время. Au revoir, mon enfant.
Оставшись одна, Исавра погрузилась въ смущенное раздумье надъ словами касавшимися ея въ письмѣ Грагама. Хотя она прочла ихъ только разъ, но знала ихъ наизусть. Какъ, неужели онъ считаетъ выведенныя ею лица лишь созданіями воображенія? Въ одномъ изъ нихъ, въ самомъ выдающемся, самомъ привлекательномъ, не подмѣтилъ ли онъ сходства съ самимъ собою? Неужели ему кажутся "преувеличенными" чувства излившіяся изъ ея сердца и направленныя къ его сердцу? Увы! въ вопросахъ чувства, къ несчастію, самые чуткіе изъ насъ, мущинъ, часто оскорбляютъ чувства женщины, вовсе не особенно романтической, не романтической даже нисколько по принятымъ понятіямъ. То что по ея мнѣнію должно бы въ глаза бросаться еслибы мы хотя сколько-нибудь любили ее, незамѣтно для нашего тупаго грубаго мужскаго зрѣнія, хотя женщина эта дороже намъ всѣхъ сокровищъ Индіи. Часто все дѣло въ какихъ-нибудь пустякахъ: въ годовщинѣ дня когда данъ былъ первый поцѣлуй, или сорвана какая-нибудь фіалка, разъяснено какое-нибудь недоразумѣніе -- мелочи которыя мы забываемъ какъ дѣтскія гремушки, какими когда-то играли. Но она ихъ помнитъ; для нея это не гремушки. Конечно, многое можно сказать въ оправданіе мущины, какъ онъ ни грубъ. Подумайте о многосложности его занятій, о его практическихъ заботахъ. Но допуская силу всѣхъ подобныхъ оправданій, все-таки въ мущинѣ есть извѣстная тупость чувства, сравнительно съ чуткостью женщины. Можетъ-быть она происходитъ отъ той же твердости организма которая лишаетъ насъ отрады легко текущихъ слезъ. Вслѣдствіе этого даже самому умному мущинѣ трудно совершенно понять женщину. Гёте говоритъ гдѣ-то что въ высокомъ геніи должно быть много женственнаго. Если это правда, то лишь высокій геній можетъ уразумѣть и объяснить природу женщины, потому что она не чужда ему, а напротивъ составляетъ часть его собственнаго существа. Можетъ-быть однако для этого нужна не столько высота генія, сколько извѣстная его особенность, не всегда принадлежащая даже высшему генію. Я ставлю Софокла выше Эврипида по геніальности, но у Эврипида есть эта особенность, а у Софокла ея нѣтъ. Я сомнѣваюсь чтобы женщины признали Гёте своимъ истолкователемъ съ такою же готовностью какъ Шиллера. Шекспиръ, безъ сомнѣнія, превосходитъ всѣхъ поэтовъ въ пониманіи женщинъ, въ сочувствіи имъ, въ женственныхъ чертахъ которыя Гёте считаетъ свойственными высшему генію, но за исключеніемъ этого "выродка", я не знаю англійскаго поэта ушедшаго особенно далеко въ этой наукѣ, развѣ только одного поэта -- прозаика теперь мало читаемаго и цѣнимаго, который написалъ письма Клариссы Гарлоу. Я говорю все это для оправданія Грагама Вена, если онъ, хотя человѣкъ очень умный и достаточно знающій человѣческую природу, рѣшительно не сумѣлъ понять тайнъ которыя по мнѣнію бѣдной женщины-ребенка не нуждались въ толкованіи для человѣка дѣйствительно ее любящаго. Но мы сказали уже гдѣ-то въ этой книгѣ что языкъ музыки можетъ быть истолковавъ только музыкою. Такимъ же языкомъ говоритъ въ человѣческомъ сердцѣ многое, родственное музыкѣ. Фантазія (то-есть поэзія въ формѣ ли стиховъ или прозы) нерѣдко говоритъ такимъ же языкомъ. Мои просвѣщенные читатели и читательницы конечно не подумаютъ что Исавра, изображая въ своемъ вымышленномъ героѣ дѣйствительнаго героя своихъ мыслей, описала его такъ чтобы весь свѣтъ могъ сказать: "это Грагамъ Венъ". Сомнѣваюсь чтобы даже мущина писатель былъ способенъ такъ опошлить женщину истинно уважаемую и любимую имъ. Она для него слишкомъ священна чтобы выставить ее такъ не прикрытою на показъ публикѣ. Самый изящный изъ древнихъ поэтовъ любви хорошо говоритъ:
Qui sapit in tacito gaudeat ille sinu. *
* Разумный пусть молча радуется въ душѣ своей.
Но чтобы дѣвушка, дѣвушка въ свою первую, затаенную, робкую любовь, объявила свѣту: "вотъ человѣкъ котораго я люблю и за котораго я готова умереть!" Если такая дѣвушка существуетъ, то въ ней нѣтъ и тѣни истинной женственности, и во всякомъ случаѣ у нея нѣтъ ничего общаго съ Исаврой. Итакъ, хотя она въ своемъ вымышленномъ героѣ видѣла первообразъ Грагама Вена, какъ представлялся онъ ей въ ея молодыхъ, туманныхъ, романтическихъ грезахъ: сіяющимъ, преображеннымъ, онъ былъ бы надменнѣйшимъ изъ людей еслибъ узналъ свой портретъ въ этомъ изображеніи. Напротивъ, съ ревностью, къ которой былъ можетъ-быть слишкомъ склоненъ, онъ говорилъ: "увы! вотъ идеалъ можетъ-быть уже гдѣ-нибудь встрѣченный! и какъ ничтоженъ я въ сравненіи съ нимъ!" Такъ онъ увѣрялъ себя естественно что чувство съ какимъ начерченъ этотъ неузнанный образъ преувеличено. Вкусъ его признавалъ красоту формы въ какую облечено было это чувство; сердце завидовало внушившему его идеалу. Но чувство это казалось ему чуждымъ, оно далѣе и далѣе отодвигало фантастическій міръ писательницы отъ его дѣловой вседневной жизни.
Въ такомъ настроеніи духа писалъ онъ Саварену, и полученный отвѣтъ еще усилилъ это настроеніе. Саваренъ отвѣчалъ, по своей похвальной привычкѣ, въ тотъ же день какъ получилъ письмо Грагама, прежде, слѣдовательно, нежели повидался съ Исаврой. Въ своемъ отвѣтѣ онъ много говорилъ объ успѣхѣ ея повѣсти, о приглашеніяхъ посыпавшихся на нее, о впечатлѣніи произведенномъ ею въ салонахъ и о предстоящемъ ей поприщѣ. Онъ выражалъ надежду что она можетъ современемъ сравняться даже съ гжею Гранмениль, когда талантъ ея разовьется подъ вліяніемъ опытности и изученія этого образца изящнаго слога. Онъ сообщалъ что молодой редакторъ очевидно начинаетъ влюбляться въ свою прекрасную сотрудницу, и что по предсказанію гжи Саваренъ романъ долженъ окончиться смертью героини и бракомъ автора.
ГЛАВА V.
А недѣли все проходили. Лѣто смѣнилось осенью, осень зимою. Парижскій сезонъ былъ въ полномъ разгарѣ. Чудная столица какъ будто хотѣла отплатить украсившему ее императору за его заботы пышностью и веселостью своихъ празднествъ. Но улыбки на лицѣ Парижа были притворны и лживы. Имперія сама вышла изъ моды. Люди серіозные, безпристрастные наблюдатели чувствовали тревогу. Наполеонъ отрекся отъ id é es Napol é oniennes. Онъ переходилъ въ категорію конституціонныхъ государей, и царствовалъ уже не по старому своему обаянію а по преданности партіи. Въ печати свободно являлись жалобы на прошлое и запросы будущему, подъ которыми дрожало настоящее, предвѣщая землетрясеніе. Спрашивали себя можетъ ли имперія существовать наряду съ формами правленія не свойственными ни имперіи, ни конституціи, при большинствѣ ежедневно слабѣющемъ. Основа всеобщей подачи голосовъ была сокрушена. Около этого времени статьи въ Sens Commun подписанныя Пьеръ Ферменъ не только обращали на себя вниманіе но и дѣйствовали ощутительно на общественное мнѣніе. Журналъ расходился въ громадномъ числѣ экземпляровъ.