-- Tr è s bien, сказалъ Дюплесси парламентскимъ тономъ.
-- Но что сказали бы вы, возразилъ де-Молеонъ съ своею спокойною улыбкой,-- еслибы капитанъ корабля, видя что небо омрачилось и что море начинаетъ волноваться, спросилъ бы своихъ матросовъ одобрятъ ли они его поведеніе если онъ измѣнитъ ходъ или убавитъ паруса? Лучше довѣриться старому чану и гнилой веревкѣ чѣмъ кораблю на которомъ капитанъ прибѣгаетъ къ плебисциту.
-- Monsieur, сказалъ Дюплесси,-- ваша метафора неудачно выбрана, и нѣтъ надобности ни въ какой метафорѣ. Глава государства былъ избранъ народомъ и когда понадобилось измѣнить форму правленія одобренную народомъ, измѣнить ее вслѣдствіе побужденій самыхъ патріотическихъ и либеральныхъ, глава государства обязанъ посовѣтоваться съ народомъ отъ котораго получилъ свою власть. Однако мы говорили не о плебесцитѣ, а объ ужасномъ заговорѣ, къ счастію вовремя открытомъ. Я полагаю что Monsieur де-Молеонъ раздѣляетъ отвращеніе которое долженъ чувствовать каждый истинный Французъ, къ какой бы партіи онъ ни принадлежалъ, къ заговору имѣвшему цѣлью убійство.
Виконтъ поклонился, какъ бы соглашаясь.
-- Но не думаете ли вы, сказалъ либеральный депутатъ,-- что этотъ заговоръ существовалъ только въ воображеніи полиціи и кабинета министровъ?
Дюплесси взглянулъ на виконта пытливо. Вѣра и невѣріе въ заговоръ были для него и для многихъ пробнымъ камнемъ съ помощію котораго они отличали революціонера отъ человѣка благонамѣреннаго.
-- Ma foi, отвѣчалъ де-Молеонъ пожимая плечами,-- я теперь вѣрю только въ одно, но эта вѣра безпредѣльна. Я вѣрю въ глупость человѣчества вообще и Французовъ въ особенности. Что семьдесятъ два человѣка составили заговоръ противъ жизни императора съ которою связано столько важныхъ интересовъ и надѣялись сохранить тайну которую могъ выболтать каждый пьяница, которую могъ продать каждый корыстолюбецъ изъ ихъ общества -- это глупость до того чудовищная что я считаю ее въ высшей степени вѣроятною. Но извините меня, я смотрю на политику Парижа какъ смотрю на его грязь: на улицѣ я по необходимости иду по грязи, но не входить же въ гостиную въ грязныхъ сапогахъ. Мнѣ нужно сказать вамъ нѣсколько словъ, Ангерранъ.-- И взявъ своего родственника подъ руку, онъ отвелъ его отъ кружка: -- Что сталось съ вашимъ братомъ? Я совсѣмъ не вижу его.
-- Рауль, сказалъ Ангерранъ садясь на диванъ въ углу и оставляя мѣсто для Молеона.-- Рауль посвятилъ себя несчастнымъ ouvriers отказавшимся отъ работы. Когда ему не удается убѣдить ихъ приняться за нее снова, онъ снабжаетъ пищей и топливомъ ихъ женъ и дѣтей. Матушка поощряетъ его разорительную дѣятельность, и никто кромѣ васъ, вѣрящаго въ безпредѣльность человѣческой глупости, не повѣритъ мнѣ если я скажу что его краснорѣчіе выманило у меня всѣ карманныя деньги которыя я получилъ изъ нашей лавки. Что касается его самого, онъ продалъ лошадей и не позволяетъ себѣ даже ѣздить на извощикахъ говоря что деньги пригодятся на обѣдъ какому-нибудь семейству. Какъ жаль что онъ не духовный; онъ былъ бы причисленъ къ лику святыхъ.
-- Не жалѣйте, онъ вѣроятно удостоится того что цѣнится на небѣ выше простой святости, онъ удостоится мученичества, сказалъ де-Молеонъ съ улыбкой въ которой сарказмъ перешелъ въ грусть.-- Бѣдный Рауль! А какъ поживаетъ мой другой родственникъ, le beau marquis? Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ его легитимистская вѣра повидимому колебалась. Онъ говорилъ со мной очень разумно объ обязанностяхъ каждаго Француза относительно Франціи и намекалъ что намѣренъ отдать свою шпагу въ распоряженіе Наполеона III. Я ничего не слыхалъ о немъ какъ о soldat de France, за то много слышалъ какъ о viveur de Paris.
-- Развѣ вы не знаете что его воинственный жаръ охладѣлъ?