Я могу сказать только что когда она снова появилась въ этомъ пошломъ гостиномъ мірѣ, въ лицѣ ея произошла перемѣна, не слишкомъ замѣтная для обыкновеннаго наблюдателя. Если онъ замѣчалъ что-нибудь, то на его взглядъ она стала красивѣе, въ глазахъ было больше блеску, цвѣтъ лица (всегда прекрасный, хотя нѣсколько блѣдный, матово блѣдный, что такъ идетъ къ чернымъ волосамъ) сталъ еще блистательнѣе, въ немъ появился нѣжный розовый оттѣнокъ, который еще больше идетъ къ темнымъ волосамъ. Въ чемъ же, значитъ, была перемѣна, и перемѣна не къ лучшему? Губы, прежде мягко задумчивыя, стали жесткими; перемѣна была во лбу, который прежде, казалось, смѣялся когда смѣялись губы, теперь же не было болѣе симпатіи между лбомъ и губами; еще едва примѣтна была тоненькая какъ ниточка линія которая черезъ нѣсколько лѣтъ обозначится въ морщину въ пространствѣ между глазами; голосъ не былъ такъ нѣжно мягокъ; походка стала самоувѣреннѣе. Что означали всѣ эти перемѣны, рѣшатъ женщины, я же могу только угадывать. Mademoiselle Чигонья ежедневно посылала свою служанку справляться о Рамо. Это, я думаю, она дѣлала бы при всякихъ обстоятельствахъ. Она отправилась къ Madame Саваренъ, примирялась съ ней, запечатлѣвъ примиреніе холоднымъ поцѣлуемъ. Это также она сдѣлала бы, я думаю, при всякихъ обстоятельствахъ, при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ поцѣлуй не былъ бы такъ холоденъ.
Была только одна вещь необычная въ ея привычкахъ. Я упоминаю о ней, хотя только женщина можетъ сказать означаетъ ли она что-нибудь достойное замѣчанія.
Въ теченіе шести дней она оставляла письмо Madame де-Гранмениль безъ отвѣта. Съ Madame де-Гранмениль была связана вся ея внутренняя жизнь, съ того дня когда одинокое безутѣшное дитя увидѣло, выше битыхъ дорогъ жизни, проблески волшебной страны поэзіи и искусства, затѣмъ въ теченіе всей безпокойной, мечтательной, жаждущей отличій юности, до сихъ поръ, во всемъ что обусловливаетъ прекрасную дѣйствительность которую мы называемъ романтичностью.
Никогда прежде не откладывала она до другаго дня своихъ отвѣтовъ на письма которыя были для нея какъ Сибилины листы для безпокойнаго неофита жаждущаго разрѣшить загадки представляемыя внутреннимъ или внѣшнимъ міромъ. Въ теченіе шести дней письмо гжи де-Гранмениль оставалось неотвѣченное, непрочтенное, пренебреженное, отброшенное съ глазъ долой; подобно тому какъ въ то время когда какая-нибудь настоятельная необходимость заставляетъ насъ имѣть дѣло съ существующимъ міромъ, мы отбрасываемъ вымыслы которые въ наши праздничные часы очаровывая уносили насъ въ міръ которымъ мы уже не интересуемся болѣе, съ которымъ не имѣемъ болѣе симпатіи.
ГЛАВА XII.
Густавъ поправлялся, но медленно. Докторъ объявилъ что всякая непосредственная опасность миновала, но сказалъ ему откровенно и нѣсколько сдержаннѣе его родителямъ: "нужно быть очень осторожнымъ".
-- Послушайте, молодой другъ мой, прибавилъ онъ Рамо,-- одна умственная работа не убиваетъ человѣка привыкшаго къ ней какъ вы; но если кромѣ мозга утомлять сердце и желудокъ и нервы, то это можетъ свести въ гробъ человѣка съ организмомъ вдесятеро крѣпче вашего. Пишите сколько хотите -- это ваше призваніе; но пить абсентъ, предсѣдать на оргіяхъ въ Maison Dor é e, вовсе не ваше призваніе. Регулируйте свою жизнь и не слѣдуйте примѣру сказочнаго Донъ Жуана. Женитесь, ведите жизнь трезвую и спокойную, и вы переживете внуковъ viveurs. Но если вы будете продолжать жить какъ жили до сихъ поръ, то не пройдетъ и года какъ выбудете въ P è re la chaise.
Рамо слушалъ томно, но съ глубочайшимъ убѣжденіемъ что докторъ вполнѣ понималъ въ чемъ дѣло.
Лежа безпомощно въ своей постели онъ не мечталъ объ оргіяхъ въ Maison Dor é e; запекшіяся губы его жаждали невинной tisane изъ липоваго цвѣта, и мысль объ абсентѣ также страшила его какъ жидкій огонь Флегетона. Если былъ когда-нибудь грѣшникъ который внезапно убѣждался что многое можно сказать въ пользу нравственной жизни, то этотъ грѣшникъ въ моментъ моего разказа былъ Густавъ Рамо. Несомнѣнно что нравственная жизнь, Domus et placens uxer, была существенно необходима для поэта который ища безсмертной славы, осужденъ былъ на страданія очень недолговѣчнаго тѣла.
"А, шепталъ онъ жалобно про себя, эта дѣвушка, Исавра, не можетъ имѣть настоящей симпатіи къ генію! Она убьетъ во мнѣ не обыкновеннаго человѣка!"