"I. Ренаръ."
На другой день по полученіи этого письма Грагамъ Венъ былъ въ Парижѣ.
ГЛАВА II.
Къ числу вещей не поддающихся описанію принадлежитъ то что въ Парижѣ называется agitation; это агитація безъ смуты или насилія, не обнаруживающаяся никакимъ безпорядкомъ, никакою буйною вспышкой. Быть-можетъ кафе болѣе полны; прохожіе на улицахъ чаще останавливаютъ другъ друга, разговариваютъ небольшими толпами или группами; но въ цѣломъ мало что обнаруживаетъ какъ сильно бьется сердце Парижа. Путешественникъ проѣзжая по спокойной мѣстности можетъ не звать что въ нѣсколькихъ миляхъ отъ него происходитъ сраженіе; если же онъ остановится и приложитъ ухо къ землѣ, онъ узнаетъ, по непередаваемому сотрясенію, голоса пушекъ.
Но въ Парижѣ проницательному наблюдателю нѣтъ надобности останавливаться и прикладывать ухо къ землѣ; онъ чувствуетъ внутри себя сотрясенія, таинственную внутреннюю симпатію передающую отдѣльнымъ лицамъ сознательную дрожь, когда страсти толпы взволнованы, какъ бы тихо ни было это волненіе.
Кафе Тортони было переполнено когда Дюплеси и Лемерсье вошли въ него: безполезно было заказывать завтракъ, такъ какъ ни въ комнатахъ, ни снаружи не было ни одного свободнаго столика.
Но они не могли уйти такъ скоро какъ бы желали. Завидя финансиста нѣсколько человѣкъ встали и окружили его съ жадностью спрашивая:
-- Какъ вы думаете, Дюплеси, подольетъ ли оскорбленіе нанесенное Франціи хоть каплю горячей крови въ ледяныя жилы несчастнаго Олливье?
-- Еще не доказано что Франція оскорблена, Monsieur, отвѣчалъ Дюплеси флегматично.
-- Bah! Не оскорблена! Самое назначеніе Гогенцоллерна на Испанскій престолъ было оскорбленіемъ -- чего вамъ еще больше?