-- Я вамъ скажу что это значитъ, Дюплеси, сказалъ виконтъ де-Брезе, котораго обычное добродушіе повидимому смѣнилось обидною заносчивостью: -- Я вамъ скажу, что это значитъ; у вашего друга императора смѣлости не больше чѣмъ у цыпленка. Онъ сталъ старъ, трусливъ и лѣнивъ; онъ знаетъ что у него не хватитъ силъ даже сѣсть на лошадь. Но если въ теченіи недѣли онъ не объявитъ войны Прусакамъ, большое будетъ счастіе если ему удастся убраться также спокойно какъ Лудовику-Филиппу, подъ защитой своего зонтика, и съ прозвищемъ Шмидта. Или не можете ли вы, Дюплеси, переслать его обратно въ Лондонъ въ переводномъ векселѣ?
-- Для человѣка съ вашею литературною извѣстностью, Monsieur le vicomte, сказалъ Дюплеси,-- вы употребляете странныя сбивчивыя метафоры. Но, простите меня, я пришелъ сюда завтракать, и не могу оставаться затѣмъ чтобы ссориться. Пойдемте, Лемерсье, попытаемъ счастья не удастся ли намъ достать котлетку у Trois Fr è res.
-- Фоксъ, Фоксъ, крикнулъ Лемерсье, свистнувъ пуделю который вошелъ съ нимъ въ кафе и испуганный внезапнымъ движеніемъ и громкими голосами спрятался подъ столъ.
-- Ваша собака труслива, сказалъ де-Брезе,-- назовите ее Nap.
Шутка эта была покрыта общимъ смѣхомъ, среди котораго Дюплеси скрылся, и Фредерикъ, найдя и взявъ свою собаку, послѣдовалъ за нимъ, нѣжно лаская животное.
-- Я не разстанусь съ Фоксомъ ни за какія сокровища, сказалъ Лемерсье съ effusion,-- это залогъ любви и вѣрности одной прекрасной Англичанки: дама эта покинула меня -- собака осталась.
Дюплеси сухо улыбнулся.
-- Вы истый Парижанинъ, мой другъ Лемерсье! Я увѣренъ что когда зазвучитъ труба архангела въ день судный, Парижъ раздѣлится на два лагеря: одни будутъ пѣть Марсельезу и парадировать съ краснымъ знаменемъ; другіе будутъ пожимать плечами говоря: "Bah! le Bon Dieu какъ будто рѣшился оскорбить Парижъ, это любимое мѣсто Грацій, школу искусства, источникъ разума, око міра"; и ангелъ разрушенія засталъ бы ихъ ласкающими своихъ пуделей и съ готовыми bons mots на счетъ женщинъ.
-- И совершенно справедливо, сказалъ Лемерсье примирительно,-- какой другой народъ въ мірѣ можетъ сохранить хорошее расположеніе духа при такихъ непріятныхъ обстоятельствахъ? Но къ чему принимать такой торжественный тонъ? Война разумѣется будетъ -- безполезно говорить о разъясненіяхъ. Когда Французъ говоритъ: "я оскорбленъ", онъ не станетъ слушать никакихъ возраженій. Онъ разумѣетъ битву, а не извиненія. Но что жь если и война? Наши храбрые солдаты побьютъ Прусаковъ, возьмутъ Рейнъ, возвратятся въ Парижъ покрытые лаврами; новый Boulevard de Berlin затмитъ собою Boulevard de Sebastopol. Кстати, Дюплеси, Boulevard de Berlin будетъ хорошая спекуляція, лучше чѣмъ Rue de bouvier. Ah! Кажется это мой англійскій другъ Грамъ Ванъ!
И оставивъ руку Дюплеси Лемерсье остановилъ джентльмена который готовъ былъ пройти незамѣченнымъ.