-- Я всегда любила его еще больше чѣмъ вы можете любить, отвѣчала мистрисъ Морли,-- но по предразсудкамъ и глупости онъ совершенный Англичанинъ. Кажется вы сегодня не приглашены никуда, не хотите ли раздѣлить pot au feu со мной и съ Франкомъ?
-- Съ большимъ удовольствіемъ, отвѣчалъ умнѣйшій и благовоспитаннѣйшій изъ парижскихъ beaux gar è ons,-- но простите если я рано долженъ буду васъ оставить. Бѣдная Франція! Entre nous, меня очень безпокоитъ эта парижская лихорадка. Послѣ обѣда я долженъ обѣгать клубы и кафе и узнать послѣднія новости.
"У насъ въ Штатахъ нѣтъ ничего похожаго на этого французскаго легитимиста, сказала про себя прекрасная Американка, развѣ только мы будемъ такъ глупы что создадимъ легитимистовъ изъ разорившихся джентльменовъ Юга." Между тѣмъ Грагамъ Венъ медленно подвигался къ своей квартирѣ. Извиненіе его предъ Ангерраномъ не было ложно, этотъ вечеръ былъ отданъ Monsieur Ренару, который передалъ ему не много такого чего бы онъ не звалъ прежде; но его частная жизнь брала верхъ надъ публичною, и всю эту ночь, онъ, политикъ по призванію, не спалъ размышляя не о критическомъ положеніи Франціи, которое могло повліять на судьбу Европы, но о разговорѣ о своей частной жизни съ Американскою дамой.
ГЛАВА IV.
На слѣдующій день, въ среду, 6го іюля, началась одна изъ тѣхъ эръ въ исторіи міра когда частная жизнь напрасно стала бы хвастаться перевѣсомъ надъ публичною. На сколько частныхъ жизней вліяетъ такое ужасное время, поглощаетъ ихъ, омрачаетъ печалью, сводитъ въ могилу!
Это былъ день когда герцогъ де-Грамонъ произнесъ роковую рѣчь рѣшившую жребій между миромъ и войной. Кто въ тотъ день не былъ въ Парижѣ, не можетъ представить себѣ народный энтузіазмъ съ какимъ эта рѣчь была привѣтствована, энтузіазмъ тѣмъ болѣе сильный что воинственный тонъ ея былъ неожиданностью; даже въ самыхъ свѣдущихъ кругахъ ходили толки что результатомъ совѣщаній императорскаго кабинета будетъ рѣчь мирная и сдержанная. Бурны были рукоплесканія которыми собраніе привѣтствовало эту рѣчь дышавшую высокомѣрнымъ вызовемъ. Дамы въ трибунѣ разомъ поднялись махая платками. Высокій, плотный, темный, съ римскими чертами и гордою осанкой, министръ Фракціи казалось говорилъ вмѣстѣ съ Катилиной въ превосходной трагедіи: "Гдѣ я стою, тамъ и война."
Парижъ жаждалъ героя дня; герцогъ де-Грамонъ сразу сдѣлался такимъ героемъ.
Всѣ газеты, за исключеніемъ очень немногихъ отличавшихся мирнымъ характеромъ изъ вражды къ императору, отзывались съ похвалами не только объ этой рѣчи, но и о самомъ ораторѣ. И грустно и забавно когда вспомнишь теперь съ какою романтическою нѣжностью эти органы общественнаго мнѣнія говорили о наружности человѣка который наконецъ возвысилъ голосъ обращенный къ рыцарскимъ чувствамъ Франціи: "Чарующая важность его лица, таинственное выраженіе его взгляда".
Когда толпа выходила изъ палаты, Викторъ де-Молеонъ и Саваренъ, бывшіе также въ числѣ слушателей, встрѣтились.
-- Нѣтъ болѣе надежды для моихъ друзей орлеанистовъ, сказалъ Саваренъ.-- Вы смѣетесь надо всѣми партіями изъ душѣ, какъ кажется, сочувствуете республиканцамъ; не велика также надежда и для нихъ.