Онъ угадывалъ, какъ мы знаемъ, что она не была совершенно равнодушна къ нему: въ Ангіенѣ, годъ тому назадъ, онъ снискалъ ея уваженіе и можетъ-статься заинтересовалъ ея мечты.
Мы знаемъ также какъ онъ старался убѣдить себя что артистическій темпераментъ, особенно если онъ проявляется въ женщинѣ, слишкомъ эластиченъ чтобы допустить предметамъ дѣйствительной жизни имѣть продолжительное вліяніе на свое счастіе или горе, что Исавра скоро найдетъ утѣшеніе отъ минутнаго страданія причиненнаго обманувшимся чувствомъ въ занятіяхъ которымъ отданы ея мысли и воображеніе, въ напряженіи ихъ и въ той славѣ къ которой они ведутъ. И что человѣкъ по своей природѣ и привычкамъ настолько чуждый артистическаго міра меньше всѣхъ способенъ былъ произвести глубокое и продолжительное впечатлѣніе на ея дѣйствительную жизнь или идеальныя грезы. Но что если -- какъ онъ могъ догадываться изъ словъ прекрасной Американки -- что если онъ совершенно ошибался во всѣхъ этихъ предположеніяхъ? Что если заботясь объ излѣченіи своего сердца онъ разбивалъ ея сердце, если своимъ отступленіемъ, къ которому она не была приготовлена, онъ омрачалъ ея будущность? Что если это блестящее геніальное дитя могло любить такъ же горячо, такъ же глубоко и продолжительно какъ простая деревенская дѣвушка для которой не существуетъ другой поэзіи кромѣ любви? Если это такъ, то что становится первѣйшею задачей его чести, его совѣсти, его долга?
Сила которую нѣсколько дней тому назадъ его разсужденія придали аргументамъ запрещавшимъ ему думать объ Исаврѣ становилась все слабѣе и слабѣе, когда онъ пересматривалъ и взвѣшивалъ ихъ теперь при новомъ освѣщеніи.
Всѣ эти предразсудки -- которые казались ему такими разумными истинами когда были переводимы изъ его ума въ слова письма леди Джэнеты -- не была ли мистрисъ Морли права называя ихъ причудами непростительнаго эгоизма? Не служило ли скорѣе къ возвышенію чѣмъ къ униженію Исавры, даже съ узкой мужской точки зрѣнія на женское достоинство, что эта одинокая дѣвушка могла съ незапятнаннымъ характеромъ пройти чрезъ испытаніе толковъ и взглядовъ публики, снискавъ уваженіе и такой чистой женщины какъ мистрисъ Морли и человѣка съ такимъ рыцарскимъ чувствомъ чести какъ Аленъ де-Рошбріанъ?
Когда Грагамъ размышлялъ такимъ образомъ, лицо его прояснилось, свѣтлая радость овладѣла имъ. Онъ чувствовалъ себя въ положеніи человѣка который сокрушилъ ограды и путы которыя, держа его въ плѣну, раздражали и дѣлали несчастнымъ, и разбить которыя мѣшали ему какія-то волшебныя чары получавшія свою силу изъ его собственныхъ предразсудковъ.
Онъ былъ свободенъ! и эта свобода восхищала его. Да, рѣшеніе его было принято.
День былъ уже на исходѣ. У него оставалось ровно столько времени чтобы предъ обѣдомъ у Дюплеси заѣхать въ А-- --, гдѣ, какъ онъ полагалъ, все еще жила Исавра. Пока фіакръ катился по хорошо памятной дорогѣ, какою полною жизнью жилъ онъ въ томъ романтическомъ мірѣ который считалъ для себя недоступнымъ.
Прибывъ на маленькую виллу, онъ нашелъ ее занятою одними рабочими -- въ ней шли передѣлки. Никто не могъ сказать ему куда переѣхали дамы занимавшія ее въ прошломъ году.
"Я узнаю это отъ мистрисъ Морли", думалъ Грагамъ и на возвратномъ пути заѣхалъ къ ней, но мистрисъ Морли не было дома. Онъ успѣлъ только заѣхать домой переодѣться. Къ обѣду онъ пріѣхалъ поздно, и когда началъ извиняться предъ хозяиномъ въ своей неаккуратности, языкъ его запнулся. Въ дальнемъ углу комнаты онъ увидѣлъ лицо которое поблѣднѣло и похудѣло съ тѣхъ поръ какъ онъ видѣлъ его въ послѣдній разъ, лицо по которому прошло какое-то горе.
Слуга доложилъ что обѣдъ поданъ.